Previous Entry Поделиться
вернулась с свой ЖЖ
pic#92115632 депутатская
ilol
Возобнавляю  ЖЖ . Здесь есть одиночество и тишина, без суеты фэйсбука.

Игра в кубики не по правилам

 По Ласточкиному спуску Люда побежала вниз, узкой глубокой лестницей.
 – Я с Ольгой! – закричал Гридин.
 – Нельзя в толпу, – сказала Оля, – Люда, назад! К тебе, к тебе, – закричала отчаянно.
 Продираясь сквозь улицу, словно плыли в густом борще. Горько и горячо пахло дымом. Погромом пахло.
 Гридин, не отпуская локоть Ольги, крепкими влажными пальцами схватил за руку Люду и потащил. Люда, как пристяжная, не отклеиваясь от Гридина, закашивала, пытаясь слева прикрыть Ольгу . Так тройкой добрались до Театрального переулка, когда раздался хлопок, Оля побелела, напряглась и сказала:
 – Попали!
 Пауза повисла, стало душно и знобко одновременно… Постепенно рокот и плеск толпы, прущей с бульвара в сторону центра, накатил, накрыл троицу с головой.
 Гридин, схватив Ольгу в охапку, вращал синими белками, и глаза его были безумны.
 – Идемте, не стойте, не надо! – резко сказала Люда. – Мы уже почти пришли.
 В доме пахло влажной уборкой. Оля лежала с открытыми глазами, в глазах горели оконные стекла заходящим пожаром – солнце скатывалось к морю, и высокий берег был багров, и небо, отражающееся в стеклах, и стекла, отражающиеся в глазах, и Ольгины глаза были багровы.
 – Будет много смерти, – сказала Ольга.
 Гридин мял пальцы, сминал щеки, теребил подбородок, и Люда, не выдержав зрелища, дала ему в руки тарелку. Гридин оцепенел с тарелкой, дымящейся супом, и сказал:
 – Спокойно, надо готовиться.
 – Я вроде как уже приспособилась, – хмуро сообщила Ольга и, улыбнувшись, – но я протестую.
 – Да уж, приспособилась, ты что, детей с ней крестить собираешься?
 – В недолгом, но счастливом браке, – отозвалась Оля на Людин голос, и обе невесело рассмеялись.
 – Телефон работает, значит, почта и телеграф не взяты, – сказал Гридин. – И есть шанс вызвонить Кудимова.
 – Бери саквояж, Чехов! – сказал Гридин в трубку Кудимову, – мы ждем в Театральном, шестнадцатый номкр. Скальпель захвати.
 Через двадцать минут Кудимов, то есть Чехонте, уже колдовал над тихой Олей. Пуля сидела под ключицей. Потом звякнула о фаянс чашки, и чашка неожиданно треснула. Люда зачарованно смотрела на трещину.
 – Твою мать, двойной разор! Ольку хоть зашьем, а с этой что делать, она же течь будет.
 Счастье вытечет, эту надо добить. И, зажав пулю в кулаке, локтем спихнул чашку на пол.
 Чехов потер Олин висок большим пальцем с выпуклым голубоватым ногтем.
 – Ну, голубушка, знак жизни подашь?
 Ольга глаза приоткрыла и сказала:
 – После сорок восьмого года погромы в Одессе прекратились, потому что готовность сохранялась и страх жил всегда…
 Значит, новые пришли времена - сказала грубым голосом Люда. И уже есть кого и кому громить.
 - Когда рвануло в Татарбунарах в конце века и цыгане пошли на гагаузов, как черностенцы на жидов, в 1905-м, стало ясно, что моя недавно появившаяся в прессе статья «Как это делалось в Одессе», о еврейских погромах конца позапрошлого века безответственна, но актуальна. Статья разошлась тиражом в тридцать две тысячи. Мы думали, что для газеты с именем «Знамя коммунизма» это смелый демократический шаг, а теперь, оказывается, газета как бы выступила инструктором по погромам. И инструкция спущена как бы сверху… А «Знамя коммунизма» гордо реет на ветру.
 - О, – сказал Чехов, – вполне жива и жить будет. Но вредные последствия неизбежны. Вина, агрессия и тексты – какие тексты! А – есть хочешь?
 – Нет, – сказала Оля строго. – Суп есть не хочу. Спасибо тебе, Чехонте, за пулю и шрам на левой груди. Я тебя отблагодарю, когда все кончится. И как думаешь, это что происходит? Когда сюда шел, ты что-то понял? Это переворот?
 – Радость моя, – сказал Кудимов. – Грудь у тебя несколько ниже, и она все еще прелесть как хороша…
 – О, если бы, – сказал Гридин. – Но это происходит рецидив прецедента.
 – Что? – с ужасом спросила Ольга. – Моя грудь?
 А Люда сказала строго:
 – Твоя грудь не может быть прецедентом. Прецедентом может быть только событие. И мы про «прецедент» не знаем ничего. Мы что, к Турции присоединились или поддержали Приднестровскую республику?
 Гридин дернул Люду за ухо, наклонившись, ласково шепнул:
 – В Одессе решили национализировать личную собственность. У товарищей отбирают галстуки и бабочки. И у остальных – бюстгальтеры, – попыхивая трубочкой, добавил Чехов. – Господа! Середина двадцать второго века ознаменована в Одессе погромом по «личному поводу».
 Но Люда сказала:
 – Коммунизм – скоммуниздили. Идиоты.
 – Но «Знамя коммунизма» осталось!
 – И это справедливо, – сказал Гридин. – Только его переименовали. В «Юг».

 По улице вяло бежал людской поток, оскудевший и уже никакой не поток. Отдельные граждане, прижимаясь к домам, запоздало добирались до родных дверей.
 – Собственно, можно включить новости, – Люда нажала кнопку, и с экрана сообщили, что идет дождь и город сдан без боя.
 Но вот уже сорок минут описывая, что происходит в городе, диктор не сообщил, кому город сдан. Этого не сообщили и через три часа.

 Глубокой ночью, объединившей компанию в квартире 116 по Театральному переулку, дом номер 196, произошло событие, напрягшее всех еще больше. В открытую форточку влетела ракета, малиновая вспышка, рассыпавшая бенгальским огнем искры. Ракета утонула в платяном шкафу, он вспыхнул весь и сразу. И начался пожар.
 – Блин, – сказала изумленная хозяйка, – это был мой гардероб! Весь! Я теперь голая. Гасим, я еще и без квартиры останусь!
 Затихли через полтора часа. Потушить пожар удалось, и это было чудом, потому что он вроде как велением Господним погас, не токмо усилиями троих растерявшихся. И Гридин, поразмыслив, сформулировал: «Самое страшное среди тут уже позади. Кровь агнца пролилась. Бархат и парча взяты в жертву. Молчание наше велико, а скорбь и страхи безмерны. Пора соснуть, к утру прояснится. Возможно. Мы всех своих обзвонили?»
 Оказалось, что никто вообще о своих не вспомнил.
 – Так не бывает, – сказала Люда. – Олька не могла забыть. Ты не забыла?
 – Да, – ответила растерянным голосом та, – я забыла.
 – Это наведенное, – сказал Гридин. Потому что так действительно не бывает, чтобы Ольга не позвонила.
 Он протянул Оле ее мобильник. И тут оказалось…

 Металлический голос сообщил, что, собственно, города больше нет. Всё. Больше он ничего не сообщил, этот неживой голос. Люда в окно глянула.
 – Город есть, – опровергла.
 И зазвенел телефон. И Чехов, вслушиваясь, утвердительно головой кивнул. Положил трубку, звякнуло отбоем. Сказал успокаивающе: «Нет города. Не верьте глазам своим. Это только провинция у моря, город перенесен в другое место. Как здание, взятое под охрану государством и смещенное с улицы Подбельского на Еврейскую».
 – А разве такое было? – усомнился краевед Гридин.
 – Такого – не было. Но теперь есть.
 Ольга уткнулась в мобильник, дозваниваясь, и голосом, как необлизанное стеклышко, тускло сообщила:
 – Центр перенесли в братский Ильичевск, к мэру Шмельнюку. Валерий Иосифович решил спасти Дерибасовскую. Мэр Бодеган хотел мостовые выкорчевать и застелить всю пешеходную зону Одессы своей розовой плиткой. В горошек.
 – Они глючат, – сказала Люда. – Они там перепились, их колбасит и все зависли.
 – Нет, они не зависли, они именно глючат.
 – Не препирайтесь, – сказал Чехов, глядя в окно. – Там, в ночи, все неподвижно и тихо. Не видим мы, что происходит в темноте. И мы другие, и они не те. А может быть, телефонисты правы и дикторы не врут? Что там говорят на ночном канале?
 Ночной канал передавал: Шмельнюк лучше Бодегана. Бодегана больше нет. Вся власть в руках… сосредоточена. Город-спутник Одессы Ильичевск, подставив румяные щеки степному ветру, перетягивает семейство бронзовых львов и фонтан из городского садика в район своего Ильичевского порта. А на месте горсада, что справа был от Дерибасовской, возник котлован с бьющими минеральными скважинами.
 – Ой-ё-ё коломэнэ, - сказал Кудимов. – Прожопил таки Одессу хренов молдаванин.
 Ночной канал голосом Саши Беккера сообщил: Бодеган обнаружен. В ЮАР. Но стало известно из архивных данных начала 21 века, что он успел напакостить в Санкт-Петербургском порту.
 – Господа! – сказал Беккер трагически. – Времена не выбирают! Все спуталось, и не понять «Россия, Лета, Лореллея»? Какого черта Руслан Ибрагимович в святом городе розовым горошком плиток своих - мостовую кроет?!
 Утро наступило с внезапной трели трамвая. Люда сказала хрипло:
 – Здесь не может быть трамвая, его убрали после войны, лет двести тому! Он мордой упирался почти в театр, и это всегда раздражало предка! Отродясь такого противного звонка не слыхала. У кого-то сегодня чердак снесло, - добавила угрюмо Люда.
 Там, где раньше была городская Дума, скалившаяся в затылок великому одесскому поэту Пушкину белыми, подсвеченными по вечерам колоннами, там торчал указатель трамвайной остановки и стоял красненький солдатик сдвоенных вагонов неизвестного маршрута…
 – Все правда, – сказала Люда потрясенно и отшатнулась от окна. – А… как нам теперь быть? Как мы всех найдем?
 И бросилась к телефону.

 – А что телефон? – сказал Гридин. – Они, небось, списки вывесят на Куликовом поле…
 Оля, не мигая, смотрела в экран. По седьмому каналу передавали балет «Белый лебедь». Она так и сказала:
 – Белый лебедь. Опять.
 – Оль-ля-ля! – сказал Чехонте. – Ты имеешь в виду «Лебединое озеро»?
 – Раз Чайковский с утра – как минимум, труп, – процедила сквозь зубы Оля.
 – Или государственный переворот, – хмыкнул Чехонте.
 – Это инопланетяне. Шмельнюк скрытый поэт. Зашифрованный, – сказала Ольга. – Он просил меня в 1984 году прийти в горком, полистать его тетрадочку. От него я узнала, что инопланетяне на Одессу глаз положили.
 – Иди и читай. Прямо сегодня, – грозно сказал Гридин – дешифровкой займись, дура, не сделала этого вовремя!
 – Я не могу, – Ольга смотрела твердо и прямо. – Я раненая. И не злобствуй. Ты же сам меня недоохранил вчера.
 – Не справился я, – сказал с печалью Гридин.
 – И поэтому концы рубишь, посылаешь меня… – Оля задумалась, приподнялась с подушек и сказала: – А я ничего подобного в фантастике не читала.
 – Это потому, что ты фантастики не читаешь, – сказал Кудимов.
 – Сюжеты предложить можете? Вспомните что-нибудь похожее?
 – А что? Нас всех глючит? – спросил Гридин. – Я думал, что утром закончится.
 И все опять посмотрели в окно.

 13-30. Зазвонил телефон.
 – Кто говорит?
 – Мы разыскиваем Олю.
 Ребенок сообщил – пятнадцать раз уже звонили. Искали Олю, искали…
 – У вас нет Оли? Везде одно и то же, все потерялись. Не знают, где находятся. И мы не понимаем ничего. А те, кто звонят нам, не знают, где находятся, потому что те, кто из дому выходил, не вернулись, а из окон видно, что все переставлено, как в неправильных кубиках, и вот мы смотрим, смотрим, а картинка не складывается в то, что было.
 Голос в трубке дрогнул:
 – Так вы дадите нам Олю?
 – Никуда не выходите, – заволновалась Люда. – Вы одни?
 – Нет, – сказал Вероник, – мы не одни. Мы впятером в «Менеджера» играем. Мы не успели разойтись, а Мариночка, когда это началось, никого уже не выпустила. Так дайте нам Олю.
 – Не волнуйся, – сказал Вероник в трубку, Олькин, раз мы тебя нашли, все будет теперь в порядке.
 – Разумеется, – ответила Ольга. – А что ты видишь из окна?
 – Море, наверное, – улыбнулся голосом Вероник. – Я вижу море. А прибой там, где раньше был наш хлебный.
 – А может быть, это Хаджибей?
 – Что я, море от лимана не отличу? Это море, и слева порт. На месте Еврейской больницы. Мариночка говорит, что мы видим Ильичевский порт – почему-то, – удивился голос сына.
 – А справа что? Что ты видишь справа, выйдя на балкон?
 – Ты, мама, не волнуйся, – вмешался голос дочери. – Нет теперь балкона. Его задело стрелой портального крана и снесло на фиг.
 – Не выражайся, – автоматически одернула Ольга. – А справа как?
 – А справа так же, как и было. Нас перенесло левой частью Мясоедовской. Кажется, почти целиком. Во всяком случае, выглянув в форточку, Мариночка видела и молочный магазин, и что по Халтурина мчалась пожарная машина. Значит, пожарка и все, что до нее, осталось с нами. Тебе нужны ориентиры, – догадалась дочь, – и ты найдешь нас!
 – Да, я вас найду. Не сразу. Создадим карту местности. Разобраться нужно.
 – Ты привяжись поточнее, мама, – Вероник дышал взволнованно.
 – И не боись, Мариночка будет с нами. Ты не переживай, - рассудительно успокаивала дочь.
 И Оля похолодела.
 – Дай мне…
 Но тут вмешался механический голос:
 – Не циркулирует 00423, перерезка вириокинатарума по пульту номер четырнадцать.
 – Чего? – пролепетала Оля.

 Вторые сутки закатывались за неподвижный трамвайчик, торчавший в месте несоответствия. Из квартиры Люды никто не выходил – а куда? По телевидению показывали черт те что. По всем каналам танцевали лебеди, плавали в заливах, вышито сидели на ковриках, нарисованно стояли в каждом кадре, набивными чучелами украшали долгие столы, покрытые малиновым сукном – мертвое царство, зачарованное Чайковским.
 Было понятно: телефон работал как хотел. По телевидению показывали что хотели. Только непонятно было, кто.
 – Кто, кто, кто? – завопил Кудимов, – в этом теремочке живет! Из какого Бокубанди это черте что?!
 Никто никуда дозвониться не смог. А на улицу лучше не выходить. Потому что неизвестно, где оказываются те, кто не возвращается, выйдя. Об этом предупреждали по всем каналам. В перерывах между лебедями. В паузах между Чайковским.
 И стало очевидно, что Одессы больше нет. Как нет, впрочем, и Ильичевска, набухающего не по часам, а поминутно одесскими улицами, кварталами целыми, площадями с обглоданными переулками, жителями, теряющимися среди перепутанности пространств. А со степи наползал туман.
 А что есть, что получается из рушащегося и возникающего вновь мира - пока не ясно. И что делать со всем этим, никто не знал.
 В этот момент всеобщего недоумения раздался международный тревожный звонок, и тут же голос диктора интерканала командным голосом произнёс: «Не поднимайте телефонных трубок! Не пользуйтесь мобильной связью! Не смотрите в окна! Потому что дальше неизветно - съехал голос диктора - неизвестно и… никто ничего пока не придумал».

 P.S.:
 – А почему я Чехонте, вопросил Кудимов, из-за вот этого? – и покатал на ладони пулю.
 – Нет, шепотом ответила Ольга, – потому что ты теперь ответишь на все возникшие вопросы. Напишешь, что это такое произошло четвертого дня и когда я увижу своих детей. Ты сделаешь это.
 – Ну, нет, – сказал Гридин, – нашла классика! Тот только и мог, что красотой спасать мир. А здесь требуется иное. И этого пока… никто не придумал. Тебе же только что по телевизору сообщили.
 – Заткнись, – грубо оборвала Людмила, – и, хмыкнув, добавила – такие вот пирожки с котятами. А лепит их – вы сами знаете кто, – 3,14-левины всякие, настоянные на сарокина-милоновых. . Вот они за все и ответят, когда мы сумеем до них добраться.
 Ольга согласно кивнула:
 – Когда-нибудь.

 ...Через тридцать два года тому – когда-нибудь наступило. И все, кому положено сказать, сказали.
Метки:

?

Log in

No account? Create an account