сквозное жильё

ВРЕМЯ СУНОК (Еще одна история из жизни кота Платона)

2009-12-12T10:12:16Z

Платон не спускал с меня взгляда. Я проснулась оттого, что два золотистых солнца прожгли мой сон насквозь. Надев очки, поверх стекол посмотрела в упор. Платон зажмурил глаза, а я забегала по комнате в поисках блокнота. Не написав ни слова, легла и отключилась внезапно, так же, как проснулась, – и опять почувствовала взгляд. Пришлось раскрыть блокнот. Текст пошел сразу, но на второй странице Платон стал подбивать локоть. Текст застопорился. Я поняла, что Платон возражает, но часть истории уже была записана...

Сюда просыпаться не любила. Это было опасное место. Мне приходилось долго сидеть на перекрестке улиц города, похожего на Барселону, но не Барселоны… До тех пор, пока не приходил Костриди с вечной фразочкой. Произносил он ее с ухмылкой, и я не выносила этого:

– Опять вляпалась? И опять не отследила сбой кода?...
Ко брал меня за руку и вел в ближайшую кафешку, заказывал пиво, а я уходила в дамскую комнату. В кармане рабочего хитона всегда лежал коробок, из которого вытаскивалась паутинка скорой помощи. Заменив хитон на голубую тунику из тончайшего шелка, в каких ходили местные, шла к Костриди. Мы обсуждали, как вернуть меня в лабиринт Альмаира, где предстояло разгадать тайну повторяющейся фразы: «Профессор, я всегда вспоминаю три желтых позвонка».

У Костриди проблем с возвращением не было. Его не клинило, и резьбу не срывало - он никогда не сбивал код. А со мной что-то было не так. С этим предстояло разобраться. И вдруг Ко спросил:

– А что Платон? Ты продолжаешь свиданничать с ним?

Я отвернулась.

– Думаю, дело в Платоне. То есть, в тебе, – поправился Ко. – Отключись, пожалуйста, не отзывайся и не корректируй. Ты должна быть здесь безвылазно. Не устраивай пробои времени и месту.

– А то ты вынужден будешь вставить в отчет лирическое отступление обо мне и Платоне? Ты знаешь, для кого пишешь отчеты?

– Нет, – спокойно ответил. – Не имеет значения. Имеет значение только одно: есть ли о чем, и пишу ли я их…

В Альмаире, на высоком берегу Днери, я жила жизнью странной. Были дни, когда, глядя вниз, на город, видела Помилура, тренирующего своих дьяри. Дьяри на огромных драконьих лапах гонялись за его синей тенью, сами сине-зеленые, хлопая клювами так, что я отвлекалась от своего дела. В это время я обычно сидела на теплом ракушняковом полу пещеры и двигала взглядом, слева направо – и наоборот, магнитофон, иногда пытаясь его поворачивать. Поворот вызывал особенные затруднения. Не хватало выдоха. Обычно это было предзакатное время, золотившее все вокруг утомленными за день жара лучами: горы, крыши города внизу, зеленые острова парков, ровное кольцо реки, обрамляющее город-остров... Солнце здесь бывало высоким и безжалостным, но к четырем часам сдавалось.

А то, бывало, доносились голоса из лабиринта. Я шла на них; неуловимые, они звучали глухо. Вот и теперь: «Профессор, я всегда вспоминаю три желтых позвонка»… И тишина. Голоса за очередным поворотом затихали. Никогда не удавалось настичь их. Думаю: из какого тысячелетия прорывались они ко мне?

Пандус пола был наклонен. Пещера, в которой я жила, как бы половинкой яичной скорлупы накрывала меня, и в этом домике я чувствовала себя комфортно. На полу, кроме пролвинировой подстилки и магнитофона у скошенной стены, стояли таз нефритовый, большой и тяжелый, лукавой овальной формы, и высокий пластиковый кувшин. Проблем с водой у меня никогда не было – выливала из кувшина в таз, мылась, а потом нефрит оказывался пустым и сухим, а кувшин полным водой студеной, сине-зеленой и прозрачной, и так всякий раз. Я уже не заморачивалась думать об этом. Рюкзак лежал у выхода из пещеры, у более низкого среза «яйца» – всегда самоосвещенного тем предвечерним, как бы волшебным светом, какой наблюдала в Летнем саду Петербурга и здесь, когда солнце опускалось за Кирозямой, далеко внизу отсветы его со дна процессора (над установкой его долго колдовал Костриди) фокусировались в моей пещере Джормидогери…

По винтовой дороге из города поднимался Костриди, близилось время нашего общего планового времени, "нашей совместности", - шутил, как обычно, Ко. Он вошел и хвастливо сказал:

– Видишь, вот, купил на ярмарке.

Я фыркнула: на обгоревшем торсе, могучем и всегда смущавшем белизной, а сегодня красном от возмущения солнцем, болталась черная со спины майка, серая спереди, в мелких цветах.

– Ко, это женская майка, ты все время покупаешь женские майки.

Ко удивился. Поправил бандану – она тоже была в тон майке, графитовая с мелкими белыми цветами арукар.

– Наверное, у меня женская сущность…

Но я перебила, не дослушав:

- У меня получилось, Ко! Смотри внимательно. Я покажу.

И я сосредоточилась взглядом на том месте, где только что стоял магнитофон. Но его там уже не было. Ко стибрил его и, ухмыляясь, ждал, чтобы я начала возню. И мы ткнулись друг в друга, но Ко отпрянул, протянув маг:

– Давай, показывай!

– А по-моему, не до того. Тебя кефиром надо смазать, – поняла я, почему он вдруг отпрянул. – Больно?

В этот момент мы узнали, что уже не одни. Ко тоже услышал сначала покашливание и: «Профессор, я всегда помню эти три желтых позвонка»... И мы побежали на голоса.

Шли девятые сутки нашего внедрения во времена сунок.

...А когда я просыпалась на площади, и прямо из моей пещеры выходила на угол улиц Берди и Крига, я знала: начались непредвиденности, сбой кода. Но проходившие мимо не обращали на меня внимания. За спиной я ощущала лабиринт, а вернуться в него не могла. Мне иногда подавали. Я не любила сюда просыпаться, это было опасное место.

Вот и в этот раз. Я просто сидела и ждала, когда Костриди отследит, появится и уведет меня отсюда. И Ко появился. Но в этот момент я увидела на тротуаре кота.</a> Костриди тоже его увидел и сказал:

– Доигралась! Что делать будем?

– Это не Платон, – сказала я.

– Вижу! Не хватало еще Платона здесь.

– Ну, так зачем же что-то делать?

– Чтобы в следующий раз ты не приперла сюда Платона! Ты подумала о хозяйке этого? Где ей его искать?

– Вернуть не сможем?

– Нет. И, кроме того, ты хоть одного кота в Альмаире видела? Это первый кот в этом мире.

И мы забрали этого пришельца с собой в Джормидогери. Но до этого предстояла обычная процедура внедрения меня в лабиринт через кафе. Как пронести туда с собой кота?

Ко вытащил из кармана коробок, из него – рюкзак, и бедный кот оказался котом в мешке. А дальше было новое утро, и я правильно проснулась в новом дне в пещере лабиринта высоко над городом Альмаир времени сунок.

В этом дне мы с Ко решили настичь голоса.

– Ты сначала вызови их, сконцентрируйся, – проворчал Ко.

Я концентрировалась, но этот кот… Он все время мурлыкал, терся, ему жутко нравилась и пещера, и пролвинир, который он драл когтями, но больше ему нравилось убегать в лабиринт, и приходилось его отлавливать. Он опять удрал сегодня в самый неподходящий момент, когда уже почти получилось. Только нам пришлось прерваться и идти не на голоса, а на поиски кота.

И мы дошли... этот странный кот и привел нас к трем желтым позвонкам. Они лежали прямо под ногами, фосфоресцируя в мягкой темноте рукава лабиринта, достаточно далекого от пещеры и на большой глубине. Кот сидел рядом и завороженно на них смотрел. Через некоторое время оказалось: мы так же, как и он, сидим, и так же завороженно смотрим. И Ко произнес:

– Так вот почему голос все время помнит про три желтых позвонка! Невозможно взгляда отвести... Как же им удалось уйти от позвонков? Куда они ушли? Когда? И кто они?

– Думаю, мы никогда не узнаем об этом , – ответила. – Мы не сможем оторвать взгляда и задниц. Может быть, это были мы сами?..

– Не думаю, что надо так думать, – почему-то прошептал Ко. – Мы не могли бы слышать самих себя, и потом – я не профессор. Ты тоже. Смотри!

Кот, как бы охотясь, подкрался к позвонкам ближе – и вдруг начал скрести.

– Он закапывает их? – спросила.

– Нет, он откапывает!

Неожиданно почва как бы расступилась, и через некоторое время обнажилось продолжение позвонков. Кот откопал скелет. Находка очень не понравилась ему. Кот лег рядом, и стало понятно, что пришелец никакой не пришелец, а второй – в этом месте и времени. Мурлыканье превратилось в музыку печальную, хриплую и затихло. Они лежали рядом: застывшая меховая музыка – словно звук заледенел – и светящиеся позвонки. Скоро точно такие же три засветились среди густого меха… Мы замерли.

– Твой Платон маг, – сказал Ко.

– Это не Платон. Ай да я, – сказала я, – ай да сукин сын!

– Не примазывайся к чужой славе. Ты не Пушкин, не Платон. Ты существо с нарушенным кодом, и вечно из-за тебя мы попадаем в истории. Эта – странная и печальная. Пора возвращаться.

Но ушли не сразу.

Мы закопали его рядом. Время схлопнулось. Не было в Альмаире котов. Все стало на свои места.
</a>

Отчет Ко писал в тяжелейшем состоянии духа: «Мы давно преодолели смерть, и вот теперь – опять возвращение туда, где встречи с ней возможны. Это позволяет нам датировать с точностью до дня время сунок».

– О! Ты помнишь, когда изобрели вечную жизнь? Так я ставлю эту дату?
И он написал: «Время – Пасха. Вознесение Господне — переход, отмечаемый на 40-й день, в честь вознесения плоти Иисуса Христа и обетования о Его втором пришествии».
12 дек.2009

В СВЕТЕ НАСТОЛЬНОЙ ЛАМПЫ

2009-12-06T23:09:44Z

« с трудом переношу свет настольной лампы,он слишком желтый и с детства "не к счастью".

Г.П.

« с чего начинается…» классика?

Любовь. Это когда мне десять лет. А сестре пятнадцать. Я готова чистить вместо нее рыбу. Черно-коричневые толстые бычки с наростами на голове. Шершавые. Воняют. В них есть кровь! Вырезаю пузики. Бегу в ванную. Блюю. И опять… кишки липнут, черт, черт! Слава Богу, не сестра это делает. Вернется с работы мама – а все уже сделано. Она …на меня не подумает.
До вечера руки воняют рыбой.
Потом стирка. Трусики сестры, испачканные кровью. Недоумение – почему? Почти догадалась про взрослое. Страшно, хочу отстирать навсегда. Не получается. Выбрасываю в мусор. Бормочу: «кровь – любовь, кровь – любовь». Первая в жизни рифма. Плохая. Классическая.
Любовь всегда пахнет рыбой.

чистое место

С моей бабушкой Лелей, я познакомилась, не знаю когда. Когда у нее еще не было холодильника. Просыпаюсь как-то утром, жарко. Грюканье кастрюльки. Иду на кухню. Бабушка говорит: «Сейчас блинчики будут. Пойди в чистое место, принеси масло. Оно в литровой банке. Сонная, ищу чистое место. По пути захожу пописать. В унитазе стоит банка. С маслом к блинчикам. Бегу, кричу: «Ты же медсестра, нельзя, нельзя!». А она спокойно: «Это у тебя в голове нельзя. А в жизни можно. Там вода подтекает, место чистое, прохладное. Твое чувство брезгливости ошибается. Ты ему объясни, что банка стеклянная, защищает масло, блинчикам будет свежо, а не прогоркло. А тебе вкусно. Сама подумай».

***

С этого всего и началось во мне развитие парадоксального мышления.
И теперь я разговариваю со своей брезгливостью, гневом, правдой жизни, а не борюсь. Но от этого я разогреваюсь, как атомный реактор. Задача – уследить за уровнем тепла, выдаваемого окружающим. Чтобы не ожечь, если зашкалит. Рыба, трусики и масло в унитазе меня зашкалили.

по секрету от мамы

Правда жизни вызывает во мне отвращение. Лучше бы моей мамой была бабушка. После общения с бабушкой я делала генеральную уборку, училась на хорошо и отлично, жесткой мокрой рукавицей обтиралась и матных слов не говорила. После общения с мамой я убегала из дому. Особенно замуж. Но замужняя жизнь, как и жизнь с мамой, сплошные ошибки и неконструктивна. Лучше бы я вышла замуж за бабушку. Рядом с бабушкой - всего хотелось.

о смысле творчества

У меня двойная бухгалтерия, двойная жизнь. Потому что вокруг много свинства. Мне хочется из него вырезать кусочек ветчины. В переводе на обычный язык это звучит так: «хуйней не мучайся, давай о хорошем».
Я человек верующий. Я верю в Бога и знаю, что Бог тоже верующий. Он верит в меня.
Я к нему стремлюсь, а Он находится всегда там, где надо. Главное, не обижаться, если что-то не совпало. Но у меня плохо получается. И когда обижают, мне хочется дать в морду. И я даю. Испытывая сладкое чувство вот, защитила, себя, дуру. Нет, чтобы спокойной быть, медленно разогреваясь, как атомный реактор. Знаю ведь, как надо теплотой отвечать на прикосновение жизни. Теплотой, жаром. Не западая на эти самые прикосновения. Увы. Западаю. А бабушки рядом нет…
Мама, мужья и дети и есть самое главное прикосновение жизни, от которого спасает только жар.
Из жара я пишу, слова помогают регулировать теплоотдачу. Регулирую градусы. Тексты превращаю в печатные. Тоже мне вопрос – в чем смысл творчества? Кровь – любовь. И ничего больше.

о правдомотстве

Говорили: «Скажи правду, и я тебя прощу». Гадость какая. Ежу понятно, чего она стоит, правда. Да подите вы все, правдомоты, искатели. Читайте меня. Нравится? Потому что свое узнаете. Вот она, правда: «О, как срамна любовь земная. И ты такой, и я такая». Дальше про то, что «Нас в мир послала обезьяна, а Бог ничем не обязал». Такие вот плохие стихи хорошего поэта Чичибабина. Я хотела ему это сказать, но он так громкал голосом, что не решилась.
В детстве я подолгу смотрела в зеркало – искала маму, папу и обезьяну. Про мысли Дарвина узнала. Никого не находила в отражении, кроме себя. И решила, пусть они как хотят, а я сама по себе. Вон у меня глаза светятся всегда узнаваемо: радостью и любопытством. При чем тут мама и папа, они вообще привычно шутили, что меня подменили в роддоме.
Мне эта их шуточка дорого стоила. Я начала сомневаться. И это были мои первые в жизни сомнения. Кто из нас чей? Мучительное состояние. Я захотела правды. И добивалась. У моих родителей по ночам кровать не скрипела. Они больше не делали детей. Может быть, я вообще подкидыш! Больше правды не ищу. Однозначности нет. Есть Бог. Какая разница, кто меня родил, мама с папой, обезьяна? Когда Бог есть. Если Он есть. А если нет?
Мне не наплевать, но сомнения мучают – с легкой руки мамы и папы. Во всем. И это непоправимо.

альтернатива

Влюбленные меня всегда интересовали. Я приставала с вопросами к тем, кто жил в любви. То есть в семье. Я знала, продолжение любви – свадьба, дети, один обязательно Иван-дурак, всех спасающий. Если же нет в семье дурака, то есть старуха с разбитым корытом, дед альтруист с честностью, которая хуже сами чего знаете, и правдой жизни, все за нее друг с другом борются. А, обретя – ненавидят, или прощают великодушно, прежде семь шкур спустив. Или убивают.
Правда - твой кусочек ветчины из всеобщего свинства. И стоит задуматься, а не простить ли всех прочих за их ветчину? Или – убить за свинства?
Когда я в себе обнаружила желание знать правду другого человека, я стала несчастной и агрессивной.
Все ходят в гости по утрам и поступают мудро. Сжирают эту самую «ветчину». И мою придут и сожрут. Будет такой пир во время моей чумы. Так отчего же я пишу эти песни? Мне опять захотелось правды, и я метну ее свиньям?
Читающий, если ты раздражился за свинью, то ты мне и не нужен. Брось, не читай. Не жри мой кусочек, он тебе - без пользы.
Ну а если ты интересу для - то, мил друг, прости.

о неоднозначности

Он сумасшедший или гад? Он, мой маленький, грибочками пахнущий. Ночью пошла посмотреть, как спит, одеяло поправить – он брыкается во сне. Забыла, что последние ночи спит, не раздеваясь, завернувшись в ковер. А сегодня… вообще его там не лежит. Брожу по спящей квартире. Нигде его нет. Иду на улицу. Осень. Двор пуст, в центре высокий орех. Под деревом старая ванна. В ванне лежит сын. Пьет шампанское. Разговаривает по мобильнику. Сухой ореховый лист планирует и падает. Сын говорит:
- Уйди, женщина!
Я, сквозь красоту абсурда, ору:
- Я не женщина тебе, я – мама!
- Плюнь мне в глаза, - спокойно отвечает, - если ты мужчина.
Гад, однозначно решаю. Гад. Но помню, что, к ужасу моему, нет ничего однозначного. Сумасшедший гад!
И куда мне деться от страшной любви к нему? От жалости и тоски. Вот звонок у нас дверной не снаружи, как у всех, а внутри квартиры. Сын смеется:
- Так ведь лучше звонить, уходя, а не возвращаясь! Впрочем, и вернувшись можно, если очень хочется, только смешно – ждать, чтобы впустили в собственный дом. Прочие пусть стучат. Чтобы им отворили…
Пьет.
- Я, - говорит, - стянул у тебя деньги. Думал, не заметишь, как раньше. Молодец! Надо же было тебя как-то научить обращению с деньгами. Пропил я их. И ладан купил, чтобы нечисть из дома выкурить.
- Кто, - спрашиваю, - нечисть?
- Тс-сс! И пальцем повел – еще осталась! Внимания не привлекай. – А в руке стакан с «отверткой». Какие гайки он в себе отвинчивает? Ох, плохо все кончится. Однозначно. Только горе в моей жизни однозначно.

устройство мира

Взрослой я стала в тот момент, когда муж взял настольную лампу и посмотрел, как я устроена. А я уже родила ему сына, и он сопел здесь же, в коляске у окошка.
Вдруг поняла, что я жена и мать. А муж – юный натуралист. И у нас не совпадают интересы. Мне не хотелось посмотреть, как мужчины внутри устроены. Внешние проявления казались важнее.
Когда наш сын получил в подарок первую машину, то, повертев ее, сказал:
- Машина? Новая? Буду ломать.
Теперь у нас появился внук, и, даря ему машину, я постаралась, чтобы она была очень большая. Чтобы легче было посмотреть, как устроена. Может быть, не придется ломать? Надеюсь, что наш сын и наш внук обойдутся без настольной лампы, не станут выяснять, как устроена жизнь в глубине, где таят глубину. Впрочем, как им угодно. Но мне тогда это очень не понравилось. На мне учились женщине. А хотелось любви. После меня у мужа были другие женщины. Вероятно, они внутри устроены несколько иначе. Поэтому я их рядом с ним не вижу, воистину – лучшее враг хорошего! Он в вечном поиске!
В глянцевом журнале для деловых мужчин написали, что «Первая жена была слишком сложной для него женщиной. Брак был недолгим». А отношения, которые браком назвать нельзя, длятся всю жизнь.
Свет настольной лампы мягко освещает рукопись. Но светлее она не становится.

«я скажу, что это любовь была. Посмотрите на ее дела…»
Б.О.

Куда мы лезем? Это дыра? Мы окажемся где? Не ползи на меня, не наползай! Когда долезем – что станем делать? Лю-би-мый!
Сквозь тоннель золотого берега мы пробираемся к выходу. Море вопит внизу о радости бытия.
А я…тогда висела над твоим письменным столом, мордой в стенку. Был не мой день. Был день Че Гевары. Мы с ним затылком к затылку заключены были в общую рамку. Я переверну его мордой в стенку, когда мы вернемся с нашего праздника любви. Он случился потому, что я соблазнила тебя, отвлекла от революции. Увезла на побережье. И ты наполз на меня, как улитка, как черепаха, как слон на кита. Кто кого сборет? Кто – кого?!
Милый! Я одарила тебя адом, в который ты ввел меня, поглаживая по совсем беременному животу, целуя запрокинутое лицо мое, глаза. А глаза косили на письменный стол, где американский солдат приставил пистолет к животу беременной вьетнамки. Я увидела в момент поцелуя твою картинку под стеклом и упала в обморок. А ты думал – от счастья?

Ты был известный враль и воришка. Врал на всякий случай и не всегда в свое удовольствие. На мой день рождения - ободрал клумбы возле обкома партии, и некуда было ногу поставить в комнате, по которой в банках, вазах, тазиках и кастрюлях цвели розы. Я была счастлива!
Ты подарил мне книжку Цветаевой, ни у кого такой не было. Мне завидовали. Потом приехала твоя новая жена, провела пальчиком по корешку:
- Привет, тезка! Так вот ты где! А я искала тебя на своей полке.
Сходное чувство испытала я в доме, где мой маленький Будда стоял в чужом шкафу, и чужая женщина, что одарила тебя раем, проследив за взглядом, протянула Будду мне:
- Неужели твой? Он мне его на счастье подарил! А ему ты подарила?
- На счастье… – сказала растерявшись.
- Получилось! - ответила она радостно.
Это было в доме, где тебя арестовали.

из ненормальной жизни

Бутылка всегда наполовину пуста, ведь не бывает наполовину полной бутылки, как не бывает наполовину еврея, или наполовину подлеца в нормальной жизни. А поскольку жизнь не нормальна, многое допустимо. В том числе и полу украинцы, и полу невежды, они – полу прекрасные люди, полу женщины, и полу мужчины, и вообще «дробные величины».
Люди живут, не задумываясь о тонкостях, и можно сказать – все в порядке! Если бы не норма. А когда-нибудь и норма «станет полной, наконец», для тех, кто живет с надеждой, - с надеждой ведь тоже не все в порядке! Надеются или храбрые, или глупые. Знающие не верят, не надеются, может быть, и не любят. Они печалуются. И ежатся, словно замерзли.
Знающие мужественны, только - грешные. Широкие в жизни. Это трудно для близких, они, страдая, сузить хотят.
А я люблю свободу. Придумала, что во мне разные субличности. Но, знакомые друг с другом, они не понимают, как перепрыг из одной в другую происходит. Поэтому (обязательно можно)! - жить разные жизни.
Я знаю теперь, что в жизни всегда есть место для жизней. Мы ведь не одну проживаем, пока живем. И они не линейно расположены, могут и в разных плоскостях.
Человек быстрых реакций, я слежу за переключением скоростей. И, соблюдая технику безопасности, избегаю столкновения миров.
Выжидаю годами, подстерегая удачу. Я из нападающих, и не люблю защищаться. Нападая, можно проявить великодушие, не напасть. Защищаясь – никогда!
К старости я разлюблю драку.
А глаза у меня поздно прорезались. Думала, что все любят. Оказалось, нет. И - не научить любви! После двадцати, с любовью было решительно покончено. Какая любовь, какие французские романы, «Красное и черное», «Милый друг», мансы-обжимансы с мальчиками, когда на Вацлавской площади – советские танки. И мои ровесники гусеницами по таким вот как я, курносым и тонкоруким. А папы, бывшего на этой же площади в 1945, уже нет нигде, не скажет, что это было?
Голумбиевская Аня, тихая и толстая - вышла протестовать у памятника Пушкину, с какой-то Розой. И еще с какими-то тремя инаковыми (не такими, как все прочие в 1968 году.). Я недавно из Праги вернулась, так там, на месте, где девочку с мальчиком наши по площади размазали – чехи памятник поставили, к которому наклониться нужно. Потому что он до колена. Чтобы каждый поклонился! Березовый крест с венком из колючей проволоки. – А я люблю эту ужасную страну, которой больше нет. СССР называлась.
Но эта любовная песня для иного дыхания.

все может получиться

Лысенький. Нос крючком. Говорит – у меня уже не стоит. Но хочется. Собственно, даже не знаю, семь лет назад это было,…а сейчас – просто не знаю. Ну и что, что восемьдесят два. Вот у тебя глаза русалочьи, и мне своих не отвести. Заворожила. Умница. Полежи со мной. Разденься и полежи. Давай помогу, рыбонька.
Интересно, думаю. А если бы у него – глаза, как у Ихтиандра, и стояло, как в двадцать три, а мне – восемьдесят два, и сиськи как авоськи на гвоздике - он бы – полежал со мной? Но вслух жалко произнести, - по руке погладила:
- Не хочется, - ответила.
- Да отчего же – не хочется? Мне вот ведь очень хочется!
Пили сухое красное, сыром заедали. Расстались дружески, стихов на год вперед начитавшись.
Потом долго мылась под душем, смывала старость. Какая же сволочь я – как за дверь, так мочалка с мылом и – ужас, ужас! А в гости опять пойду.
Он спрашивает:
- Почему пришла? Будешь подружкой? Я таблетки какие-то попью, таблетки специальные есть. И все получиться может. Но, – добавил, - жалко на это действо энергию тратить. Лучше стихи написать, или картину. Время мое кончается. Времени мало. А ты как думаешь?
А я ничего не думаю. Зачем же прихожу к нему?
Это – любовь.
август 2000г. - август 2002г.

Константин Ильницкий. Гранада.

2009-12-03T01:00:14Z

Гранада

Если не знали любви,
в сердце Гранады не суйтесь.
Злое молчанье земли
сторожит под оливами супесь.

Страсти зеленый побег
обращается черной маслиной.
Едкая горечь измен
присыпана красной глиной.

Если не знали любви,
бедное сердце прогоркло.
Злое молчанье земли
сторожит под оливами Лорка.

Как уберечь от судьбы?
Даже поэты не в силах.
Горьки оливы твои.
Эй,Федерико Гарсия.

Злое молчанье земли
сторожу вот и я под гранатом.
Красные зерна зари
расщепляю за атомом атом.

Красные зерна зари
падают в вешние струи.
Кровотеченье земли
пальцами я нарисую.

Если не знали любви,
тихо заплачет гитара.
Звонкие воды струит
под Аль Касабою Дарро.

Мерный гитарный прибой –
горькое кардиосредство.
Это как к Богу домой,
это как мама и детство.

24 - 25 февраля 2009
Севилья - Гранада

Нет удодам из Йокогамы! (попытка ревности)

2009-12-02T17:59:13Z

Ты рифмы поищи...
Пришел удод, что смыслы,
словно семечки, крадет.
Он птица вящая:
под крышею чердачной
кричит: «Уйди! Жизнь есть
наоборот!»
Наоборот события текут
и выпекают смысл
из опасений.
Произошел удод из потрясений,
а страх сейчас
из рифм произойдет.
Какого черта твой корабль
идет в Японию?
Мне снятся недотроги.
У них в разводах алых кимоно
и раздвижные кукольные ноги.
Удоды явно с ними заодно
и тоже щеголяют в кимоно.
Японки щурят узкие глаза
и повторяют шепотом:
«Мы – за, мы за-
зываем ночи напролет,
и ты не жди,
как он тебя не ждет», -
жизнь есть движение наоборот…
Его корабль в Японию идет.

2.
Слова лихи.
Лиха беда начало.
В конце пути уже иллюзий мало.
В конце пути пустыня, пустота...
Стоит верблюд, за ним стоят слоны,
в моих видениях свободны и вольны.
Я вижу берег. И еще – барханы.
И там, и здесь сыпучие пески.
Мне помыслов навязчивых тиски
сжимают медленно ладонями виски.
Двойной зажим: верблюд стоит и слон.
В конце пути – припрятано начало:
бессоннице пришел на смену сон.
Я на верблюда села – и пропала...

3.
А спишь ли ты, в японудушумать,
сумел ли кимоно с удода снять?
Не возвращайся ты из Йокогамы,
удодства в дом я не смогу принять.
Век не видать тебе Одессы-мамы,
сто лет тебя Одессе не видать.

Троечница (О.Ильницкая - В.В.Путину)

2009-12-02T14:20:08Z

"– Вязальщицы (tricoteuses de Robiespierre) таки упоминаются в Сети, причём именно в комментариях к "Розе Мира" (на самом деле это из Брокгауза-Эфрона). Лимонов тоже о них вспоминает.
Но не нашёл ничего о том, убивали ли они спицами – надо будет французов поспрашивать.
Alexandr Ivashnev

–Думаю, Александр, спицами не убивали. Вообще, наверное, они не убивали. Но могли. И этого боялись те, кого надо было бы спицами таки заколоть.
Прочитав Ваш коммент – выпила Шардоне и написала рассказ "Троечница".
Завтра перечитаю и вывешу - с эпиграфом из Вас:) Шардоне ничего. Рассказ пока не знаю:)".

(Из разговора в комментах на литературном сайте "Поэзия ру").

От "почему" до "абзаца"

Допустим, Манфред был прав.
А женщины – мотивирующая сторона любых революционных преобразований. ...Эти долбаные вязальщицы со своими спицами, утеплявшие гвардию революционеров и милосердствующие голодающему Парижу...
Только я ведь не поверю советской историографии. Врут они все.
Женщины ненавидят революционизированное сознание, и если вяжут что-то, то никак не носки солдатам. Всерьез они вяжут шарфики любимым, чтобы задушить однажды свою любовь. Собственно, женщины периода французской буржуазной революции меня не колышут. Меня колышу я сама, потому что мне как раз досталось от товарища с революционизированным сознанием, с биографией настоящего революционера – настоящего потому, что судьба отыграла через перпендикуляр.
Отступление: сыну было три года, и он умучивал своими бесконечными «почему?». Однажды я насчитала, пока мы ехали в трамвае восемнадцатого маршрута от остановки "Три с половиной" до конечной станции "Куликово поле", а это около двадцати минут, он задал восемнадцать «почему». Мне с состраданием помогали отвечать все пассажиры. Тогда-то я и придумала останавливать поток вопросов словом «перпендикуляр».
– Мама, почему у трамвая колеса, а не гусеницы?
– По перпендикуляру.
Он надолго задумывался. А потом спрашивал:
– А перпендикуляр – что такое?
– Это ты и я в момент, когда я тебе говорю: «Заткнись».
Он в ответ:
– Это грубое слово. Так нельзя говорить.
А я говорила ему:
– Перпендикуляр, это когда хочется одному делать, а другой говорит: «А я не хочу, чтобы ты это делал». Но один делает, а другой ему не дает, возникает перпендикуляр, когда одна линия упирается в другую. И если она пересечет одна другую…
– То? – спрашивал сын.
– То кого-нибудь убьют. Например, Робеспьера. А убив Робеспьера, убьют всю французскую революцию и вытекающие из нее все последующие справедливые революции. Понимаешь?
– Нет, – честно отвечал сын, – что такое революция?
– Это продолженный перпендикуляр! – орала я.
– А справедливость – что такое? – допытывался сын и, погладив однажды меня по руке, сказал успокаивающе : – Мам, если твои линии пересеклись так ужасно, завяжи концы.
– Что? – удивилась я.
– Концы завяжи узлом…
А Робеспьера таки убили из-за этих самых вязальщиц. То есть, из-за голода в Париже. То есть, теперь вы поняли, почему Октябрьская социалистическая революция была обречена? Потому что февральская буржуазная революция просто выблядок французской, Как после этого могло произойти здоровое зачатие? Только особо извращенным способом. Оно и произошло – сплошное извращение, с термидором, то есть красным террором, Конвентом в руках с гильотиной, то есть спицами, то есть тройки с расстрельными списками и подписями «на троих»… Впрочем, это реплика в сторону, не к сыну. Скорее, к его отцу.
Слишком серьезны были мотивы женщин – они хотели не обуть – они хотели накормить голодных. А потом захотели именно «обуть», когда накормить хиляк Робеспьер не сумел. Чувствуете, какая сумасшедшая идея: накормить голодный Париж и всю Францию, опираясь на маленькую головку, ублюдочно маленькую головку несчастного Робеспьера.
Да, Робеспьер был несчастен. Из-за того, что его оставила та одна-единственная женщина, которую он хотел.
Да хотел ли он? Да и женщину ли? Он окружил себя тремястами парижанками, чтобы защитили его от нелюбви. И от наветов. Они и защищали. И он жил, пока они брякали своими спицами. Зачем он обманул женщин? Зачем не накормил голодных? А ведь обещал… не только зрелище ликующй гильотины...
Так и октябрьская революция – наша, родная, собственная. Пообещала хлеб – голодным, землю – крестьянам, мир – народам. А что получилось? Что в 21 веке победил ублюдочный выкидыш всех этих революционизированных историй?! Да, от союза Робеспьера с тремястами вязальщицами родилась девочка со странным именем Контра… Кино досматриваем? Или жизнь свою – как кино?..
Ну, вы поняли. Это метафора. Очень злая, кровавая метафора. Ах, если бы! Контрреволюция! Всех! Поубивала... Всех, кому обязана рождением, потому что ничего из обещанного родители не дали ей: ни хлеба, ни земли, чтоб хлеб выращивать, ни мира, чтобы не перегрызться из-за куска хлеба. Дали кино, потому что – «важнейшим из искусств для нас является кино». Кино и явилось, "Красный Октябрь" называется. Досматриваем теперь.
А могли бы ограничиться февралем. Может быть, Февральская революция была то самое, чего так недостает нынешней девочке Контре...

Абзац

Когда сыну было пять лет, и мы возвращались из детского сада, он почему-то шепотом спросил:
– А что, его спицами закололи?
– Кого?
– Робеспьера.
– Спицами они чулки вязали.
– А чем убили?
– Зарезали.
– Ааааа, – сказал сын. – Спицами было бы лучше…
– Почему?
– Мама, представляешь, целых 300 спиц воткнули вязальщицы!
– Это фашизм – представлять такое.
–Разве?
– Мучительная смерть.
– Почему? – опять спросил он. И сам ответил: – Из триста дырочек очень медленно будет кровь вытекать, а если большая дырка ножом – будет быстрее. Быстрее – не фашизм?
И, спустя время:
– Мама, я понял.
– Что ты понял?
– Что такое перпендикуляр. Это нож, который женщины воткнули в горло Робеспьеру.
– Робеспьера убил мужчина, женщины тут не при чем.
– Это правда? – изумился сын. – А как его звали?
– Тевье. А чему ты изумляешься?
Сын смутился:
– Зачем ты меня два года обманывала, мама?
– В чем я обманула?
– Папа сказал, перпендикуляр – это из математики. А ты пичкаешь меня историями. И папа сказал, неправильными историями.
– Знаешь что! – разозлилась я. – Скажи папе, что правильных историй не бывает!
– Для того чтобы они были правильными, что нужно?
– Чтобы историю писал кто-то один. Или,как Евангелие, четверо, – ответила расстроенно. – Но, к сожалению, это невозможно. История не бывает в единственном числе произнесенной. Из-за интерпретаторов и пользователей. А еще есть заказчики…
– Почему?
– Потому что на земном шаре слишком много стран, и в этих странах живут очень разные люди, и у каждого свое понимание о том, что есть перпендикуляр.
– И о французской буржуазной революции тоже? – уточнил пытливый сын.
– Вот именно! Слишком много историков у истории французской буржуазной революции, и у каждого из них по перпендикуляру. Что ты меня пытаешь?
– Так я ж только спрашиваю... – Огорчился.
После первого знакомства с французской революцией сын долго не задавал мне вопросов.
Спустя два года он спросил:
– Ма, ты уверена, что его звали Тевье?
И я испытала такое чувство ярости, что затопала ногами:
– Да мне плевать, как его звали! Я уже забыла!
– Правда? – удивился сын. – А я думал, что ты только и думаешь, что о революционерах и убийцах.
– С чего вдруг?
– Да ты вчера сказала папе, что рано или поздно мы все его увидим… – сын запнулся.
– Кого?
И сын робко сказал:
– Его зовут п*здец.
– Чего?!
– То есть, контрреволюция, – поправился сын. – Да-да, ты так и сказала папе, сначала – п*здец Робеспьера, потом – всегда контрреволюция. Папа ответил тебе, что бывают ситуации, когда контрреволюция – это благо для истории. Я не понял – почему? Объясни, мама. Но еще он сказал, ты как была троечницей, так троечницей и помрешь.
2.12.2009

Ещё новое стихо Константина Ильницкого и опять нравится!

2009-11-30T20:30:21Z

УЗЕЛОК

На далёких на Сейшелах
под развесистым бананом
завязали отношенья
параллель с меридианом.

И путевки те в рассрочку —
туристический каприз.
И далось же в этой точке
им негаданно сойтись.

В этой точке
жарки ночки,
крепок грог
и сладок сок.
В этой точке
на песочке
завязали узелок.

А поблизости в Рязани
видим ту же канитель.
Но другой меридианин
и другая параллель.

От Москвы до Магадана,
от Орла до Коктебеля
вертикаль меридианов
оплетают параллели.

Горизонтами обужены,
но инстинктами крепки,
спозаранку, после ужина
вяжут, вяжут узелки.

Как в авоське вся планета.
Озадачены весьма,
мы гадаем о секретах
узелкового письма.

Мне нравится это новое стихотворение Константина Ильницкого!

2009-11-27T18:49:21Z

Жизнь так прекрасна. I love you.
И шрифт и опечатки.
И я ловлю её, ловлю
остатками сетчатки.

На всех страницах раструблю,
в любой формат оправлю.
И я люблю её, люблю,
хоть вёрстку не исправлю.

Всё было свёрстано давно.
И раб читает бегло,
хоть букв мышиное зерно
ещё не знало кегля.

Всё было свёрстано вперёд.
Я среди строчек вырос.
И попадал я в переплёт –
в пергамент и папирус.

Я вдаль офсетного листа
заплыл подобно Ною,
чтобы всё время наверстать,
прожитое не мною.

Я все мгновенья в точку сжал.
Арбат прорезал Трою.
Иоганн Кеплер хохотал
над чёрною дырою.

И здесь царил торговый люд,
валютные мистерии,
где буквы оптом продают
и на развес – империи.

Пусть будет так. Я в жизнь влюблен.
Иллюзий не питаю.
И безысходность всех времен
глотаю и глотаю.

Барселона.
Ноябрь 2009

Наташик Павловская сфоткала в Одессе,недавно.

Поэтическое Бьеннале-09 идет по Москве. И правильно, пусть идет...

2009-11-27T18:12:14Z

ЮБИНАЛЬНОЕ

как грех безмятежно время.
а все вокруг дураки.
и это живучее племя
крепкой хочет руки.
а время в ответ плюётся
пламенем адской печи:
если совсем неймётся –
сталину покричи.
и ходят кричат идиоты.
в теплых подштанниках.
что сплошняком цейтноты.
а тапки без задников.
что сволочи тычут ксивой.
во всем сплошной недойог,
поэт, мол, а сплю с некрасивой.
что критик красивых е*...бьет…
но шепотом скажет, тихо.
а не поможет, нет.
берия подкрадется.
вытащит пистолет.
поэт апстенку убьется.
читающий рассмеется.
напишет министру
секрет –
про дурака и дуру
дрочащих литературу.
и побежит в горсовет.
Сам Бунимович отважно
ему головой кивнет,
и юбинале покажет.
О. Бедный-Горький
вздохнет…
а если проснуться за полночь
иль не ложиться ваще –
кушать захочется очень.
но вязнет перо в борще.
строчка за строчкой вяжет
жирною глубиной.
господи боже
"правильный
сталин"
следит за мной.
берия крутит ухи.
и по портрету вождя
ползают бляхи-мухи,
зная, что так нельзя.

А с выступлений бьеннале
благую доносят весть:
…Пока что в литературе
Хороших Поэтов - Есть.
Не служащих масскультуры.
Не пишущих макулатуры.

В копилку "Божьего человека"

2009-11-22T17:09:20Z

МОЛИСЬ И ПОЙ

…я открываю ввысь окно,
в иные дали,
где голубь веточку оливы,
воркуя, дарит.
Мне солнце светит веселей,
и вдруг пишу:
«Я, мама, пономарь теперь,
и я прошу,
ночами спи, с утра молись,
молись и пой,
чтобы повсюду и всегда -
вдвоем с тобой.
Послушай звукопись времен,
иные выси".
Гудит к рассвету голова,
компьютер виснет.
Но сохраняю высоту
двойной печали,
там звук хранит мой пономарь
на призрачной скрижали.
И слышу, изболев душой,
воскресны звоны,
и, обмерев, земные бью
в ответ поклоны.

Соломон Воложин. Занозы. Ильницкая (Цикл статей)

2009-11-10T09:34:32Z

Эту книгу – “Дебют на прощанье” Ольги Ильницкой – мне дали почитать, наверно, не без умысла: чтоб я о ней написал. Я же обычно не берусь писать, если мне нечего хоть что-то позитивное сказать о вещи.

И нечто позитивное началось с первой же фразы первого же рассказа, который я стал читать прямо в троллейбусе, возвращаясь с книгой домой.

Свою остановку я проехал, настолько оригинален показался рассказ. Автор во второй его части вводит себя, обнаружившую, – именно обнаружившую! после специально предпринятого поиска, – что сочиненный ею герой существует в действительности и – в том же городе, где автор живет.

Опомнившись, я прикинул, что в американских фильмах – сплошь сомнительного достоинства – переход авторского вымысла в реальность это уже прискучивший шаблон.

Но что-то беспокоило. Рассказ Ильницкой был чем-то привлекателен.
Чем?

Например, этот первый абзац-предложение, сразу заставивший себя перечитать, потому что остался какой-то флер недопонятости после его прочтения...

“День, похожий на стакан с недопитым кефиром, встретил Павлова на скользкой ступеньке вагона мокрым холодом и об руку повел домой”.

Помнится, я прочел и подумал почему-то: это Павлов проводил кого-то, посидел с ним на прощанье в вагоне довольно долго и, когда провожающих попросили покинуть вагон, как потерянный, пошел домой, обнаружив, что пока он сидел – совсем рассвело, или Павлов сам приехал? Я предложил себе угадать: проводил или приехал. Выбрал: приехал. Оказалось – так и есть. Следующий абзац начинался:

“Павлов вернулся из командировки...”

Дальше там, под стать встретившей погоде, шли негативности. По нарастающей. Вплоть до шока:

“...из командировки злой и голодный. Добравшись к дому, обомлел: окна темные, мертвое молчание. Дверь парадной сорвана.
“Света нет, – подумал, – свечки нет, спички неизвестно где...”
Развернулся и пошел к Лиде”.

Как Ахматова. Дается сразу пятый акт драмы.

Ведь ничего не понятно. Что происходит? Как это: дверь парадной сорвана! Где мы находимся? В Грозном рубежа веков, где не мир, но и не война? Почему человек в собственной своей квартире не знает, где обычно лежат спички. И что за драма, что свечки нет и спички неизвестно где? День же наступил!

Впоследствии становится ясно, что дом отселили под снос, а Лида, видно, – бросившая Павлова жена.

Тогда понятно, что хаос, начинающийся в голове читателя, есть хороший аналог хаоса в душе одинокого Павлова. И это вам не с холодной сноровкой сляпанный тысячный по счету американский фильм. Тут каждая фраза – страдает. Абзацы короткие – как прерывистое дыхание. Как теряющаяся связь мыслей.

Полное безволие Павлова видно уже в первой фразе рассказа. Активен не он, а день. День “встретил”, “об руку повел”. Даже прилагательное, описывающее день – отглагольное – “похожий”. Вообще, явление героя... а мы его не видим. Является день со своими разнообразными качествами. Является разоренный внутренний мир героя. Рушащий все и вся.

И такую элементарщину, как покормить себя еще вчера вечером, Павлов не сумел – “злой и голодный” с утра (вторая фраза)... А почему нужно обомлеть (третья фраза), увидев дом отселенным? Если живешь на земле, а не на небе или вообще нигде, потерян, то, уезжая в командировку, знаешь, что рискуешь, потому что об отселении предупреждают заранее. Отказываться от командировки полагается, пока не переселишься: могли ж не только парадную дверь сорвать, но и дверь квартиры. И давно, и до командировки, ни в чем нет, видно, порядка, раз предметы первой необходимости лежат “неизвестно где” (четвертая фраза). И кем надо быть, чтоб явиться к бросившей жене из-за отсутствия света у себя (пятая фраза)?

Описывается измененное психическое состояние. Но описывается оно не объективно, а субъективно, с точки зрения героя. Во всей первой части (помеченной цифрой 1). Даже – когда описывается, казалось бы, виденное не его глазами. Вот что “увидели” люди, обнаружив его неизвестно сколько времени после того, как он сошел с ума (появились сны наяву – к нему, мол, пришла мама):

“...Его нашли в понедельник, в полдень. Рядом с кроватью Павлова сидела женщина. Когда ее попытались поднять со стула, она исчезла.

Тихого и бородатого Павлова, не отвечавшего на вопросы, отправили в психиатрическую.

Поскольку Павлов объяснить про женщину ничего не мог, кроме того, что это его мама (собственно, он и этого не объяснял, просто звал ее: “мама, мама”), – решили, что это и была мама. А куда она делась – про это ничего не решили, зная, что маму Павлов похоронил десять лет тому.

Так и осталось невыясненым: что за женщина сидела рядом с выпавшим из ума Павловым, куда вдруг делась? Что вообще произошло с человеком?

...Как будто кто-то, в самом деле, может ответить на подобные вопросы...”

На этом первая часть рассказа заканчивается. И если б на этом заканчивался и весь рассказ, то он бы был типично романтического типа произведением. Мир – плох. Ценна – только внутренняя жизнь личности. В ней – выход из этой мерзкой действительности. И если это – выход вон из ума, то пусть так. Личность мир победила. Это – выдающаяся личность. Так держать! Курс каждого – на выдающуюся личность в себе. Все остальное – пофиг.

Но автор что: аннулировала для себя такой идеал, создав вторую часть, где автор пошел в местную психиатрическую больницу и, спросив, нет ли больного с фамилией Павлов, обнаружил, что есть, что он тоже тихо помешанный, тоже видит маму и тоже подкручивает якобы фитиль керосиновой лампы, “той, из детства”, чтоб лучше маму видеть?.. – Похоже, что не аннулировала. Похоже, что Ильницкая декларирует мощь внутреннего мира, в случае, если это мир личности творческой, – объективирующийся в художественные произведения этой личности.

И все-таки отличие у Ильницкой от доброго старого романтизма есть. Я бы назвал это отличие потенцией авангардизма.

Что такое авангардизм, по-моему? – По-моему, авангардизм это выход из искусства – в жизнь. Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу, – поется в одной песне от имени лирической героини, претерпевшей несчастную любовь и не смирившейся с этим. Так пока это умонастроение ограничивается исполнительством или писательством – это еще искусство. И в таком качестве непосредственно и непринужденно испытывает сокровенное мироотношение человека с целью совершенствования человечества (Натев). Но когда оно полностью выходит в жизнь, воздействует непосредственно, но принуждающе!.. – Тогда вспыхивают скандалы футуристов, возникают перформансы, выполняемые не актерами, а авторами, совершаются хэпенинги вместе со зрителями, поэты упирают на буквально свой жест, позу. А что делают прозаики, я не знаю. Но по дороге к тому, чего я не знаю, тянущиеся в авангардизм творцы стремятся вывести литературу в быт.

Ведь что нужно искусству, чтоб воздействовать непринужденно? – Нужна условность. Скульптору нужна однотонность его мира, живописцу – плоскостность... Литературе нужна выдуманность описываемого. А не то, – по меткому выражению Тынянова, – превращаются в быт: в сплетню и в болтовню приятелей – откровенные известия о каких-то чужих и человеку по большей части незнакомых лицах с соображениями по поводу... Иногда и об авторе. Причем это человека вовсе не касается.

Когда несгибаемых по характеру художников постигает разочарование в достижимости их идеала, они рвутся вон из искусства. Они хотят действовать или опосредовано, или принуждающе, или и так и так сразу. Гоголь идет в проповедь, Толстой – в публицистику. Он начинает стыдиться искусства, говорить: <<Искусство?.. Его нет. Это все из-за денег и тщеславия>>. Он стесняется сочинять про несуществующих людей.

К тому же, – к нелитературе, – по-моему, тянет и Ильницкую. Да и не только ее. Теперь. Ильницкую тянет в быт, в откровенный разговор о себе, Ольге.

Ольга, Оленька, колоколенка
на березовом перекрестке!
Что не слышно тебя, Оленька?
Где же звон твой, твои песни?
Или медь устает петь?
Или ветер-звонарь ушел?
Я подую, а ты ответь -
хорошо?

Но она этого стесняется:

“Не надо искать между строк историю моей “личной жизни””, – предваряет Ольга Ильницкая свой “Круизный роман. Историю любви и ревности”.

А надо ли стесняться? – Сошлюсь опять на Тынянова:

<<...новый конструктивный принцип ищет “новых”, свежих и “не своих” явлений...

И новый конструктивный принцип падает на свежие, близкие ему явления быта.

Приведу пример.

В XVIII веке (первая половина) переписка была приблизительно тем, чем еще недавно была для нас, – исключительно явлением быта. Письма не вмешивались в литературу. Они многое заимствовали из литературного прозаического стиля, но были далеки от литературы, это были записки... дружеские уведомления...

Главенствующей в области литературы была поэзия; в ней, в свою очередь, главенствовали высокие жанры... Но вот это течение исчерпывается; интерес к прозе и младшим жанрам вытесняет высокую оду....

Салоны, разговоры “милых женщин”, альбомы культивируют малую форму “безделки”: “песни”, катрены, рондо, акростихи, шарады, буриме и игры превращаются в важное литературное явление.

И наконец – письмо...

Письма читаются не только адресатами; письма оцениваются и разбираются как литературные произведения в ответных же письмах...

...письмо, оставаясь частным, не литературным, было в то же время и именно поэтому литературным фактом огромного значения...

И не трудно проследить такие эпохи, когда письмо, сыграв свою литературную роль, падает опять в быт... Но в нужных условиях этот бытовой факт опять становится фактом литературным>>.

Может, наше время колоссальных идеологических катастроф сродни времени краха эпохи Просвещения, классицизма и оды и пора художникам обращаться к тому, что числилось околоискусством. “Ну как, – говорил не так уж давно артист Ульянов, – пронять зрителя в театре, когда за его стенами есть такой Пол-Пот, убивающий три миллиона – из семи – жителей своей страны!”

Может, планида Ильницкой – писать исповеди... От себя, Ольги Ильницкой. Беспощадные исповеди, которые будут потрясать рациональных и скептических читателей, которым наскучило читать про выдуманное.

Вот в учебниках по актерской технике пишут, что для всех эмоций, какие играет артист, он находит зародыши в своей душе: в какой-то мере он их (все!) уже переживал в жизни. Даже отцеубийство! Даже вожделение к матери!..

Какую смелость нужно иметь, чтоб исповедоваться!?.

Ильницкая, человек честный, похоже, способна на исповедь.

Дьявол искушал людей всегда. Но мне кажется, что ныне это особенно актуально. Демонизм, Сатанизм. Экстремизм. Терроризм. Обаяние смерти...

Не о нем ли пишет Ильницкая в конце рассказа “Совенок Эмка”, когда Бог, вдохновивший девочку на безумную храбрость (пройти по доске на большой высоте в разрушенной церкви), вдруг предал ее и превратился в Дьявола:
“И вдруг наступила тишина.

Внутри у Эмки замерло. Бог отступил за пределы ее головы, ее тела, спрятанного сарафанчиком в синих цветочках, и доска качнулась резче. Потому что совсем близко к ее концу стояла Эмка, стояла, боялась, а доска покачивалась.

И не на что вдруг стало опереться Эмке внутри себя. Бог отступал все выше, выше, прямо к облаку...

Она соскользнула с доски, руки судорожно вцепились в шершавое дерево, и так повисла, и сарафанчик надулся колоколом. И гул пошел по толпе внизу.

Эмка висела, зажмурив глаза от страха. Потом приехала машина красная. Пожарная. С лестницей до неба.

Но не видела и не слышала Эмка никого, кроме тишины и вернувшегося Божьего шепота:

“Совенок, Эмка, руки разожми! Лети, лети ко мне, ты уже сможешь. Далеко летать сможешь, и лететь будешь долго, целую жизнь, над головами мужиков и баб, над собачьим брехом, среди облаков и птиц, красоты душою касаясь...”

И разжались, раскинулись Эмкины руки”.

В рассказе “Павлов и его мама” Павлов невольно сошел с ума и тем победил мерзкий мир. Зато автор волен был утвердить его победу превращением его из персонажа в реально живущего человека. В рассказе “Совенок Эмка” почти такой же конфликт с миром:

“Мир с колокольни виделся раскинутым во все стороны, и мир этот Эмке не нравился. Не то чтобы плохо все в нем было, но очень уж однообразно: дома да деревья, люди да беды, никаких радостей каждодневных, кроме птиц и Бога”.

И Эмка уже добровольно покинула этот нелучший из миров. Но...

Тут у Ильницкой не хватило решимости переключить выдумку на реальность. Персонаж остается персонажем, да еще и отделен от автора возрастом. Несмышленыш – эта Эмка. Чувствуешь, что автор не согласен с демонизмом ребенка-персонажа.

А не сильнее бы было, если б Ильницкая дала хронику своих, взрослой, мыслей и переживаний (“умирала сама” – слова из авторского предисловия к книге) насчет собственного самоубийства, пусть и не состоявшегося?

Но как я смею даже помыслить о советах – кому! – художнику?

А вот смею. По праву читателя, которого почему-то не захватывает чтение. Не только – безвестной Ильницкой, но и известной Улицкой.
Что если не я, а они виноваты – современные писатели и писательницы?

И если да, то хоть так выдерну и эту занозу.

http://newlit.ru/~volozhyn/2700-8.html

С. Воложин. О демонизме Ольги Ильницкой

2009-11-08T15:19:30Z

Художественный смысл.

Гуманистический материал развоплотить в антигуманную идею.

"Убей своего мадьяра" (http://codistics.com/sakansky/all/ilnickaya/olga05.htm)...

Имеется в виду, что мадьяр – это человек толпы. Как тот пулеметчик на чердаке: "Он был мобилизованным мадьярским солдатом немецкой армии, так сложилась его венгерская жизнь". Воюет поневоле, понимай. Или как та мадьярка, жена пулеметчика, тоже марионетка. Куда муж, туда и она. А если даже они идейные борцы против СССР... Все-таки повествовательница – дочь советского офицера. А он не мог не знать, что в 1945 году венгры, воевавшие против СССР, были салашисты, не хортисты. Последние вышли из союза с Германией еще в 1944 году. И если это не отразилось в рассказе впрямую, то, может, чтоб не запутывать читателя. Самой же повествовательнице, в глубине души, ясно, что это самые идейные венгры все еще сражались против СССР в 1945 году.

Отсветом этого является проникшая в рассказ борьба вековой давности, революция 1848 года, национально-освободительная борьба Венгрии против Австрии. Я имею в виду столь любимого женой пулеметчика Петефи, поэта и воина, погибшего тогда, как погибло тогда и дело независимости Венгрии, как оно погибло и в 1945 году. И в 1956 году (подавленный путч тоже проник в этот рассказ).

Однако и не оболваненные, идейные – тоже своеобразные марионетки, рабы массовой идеи. Например, идеи независимости Венгрии от варварского СССР. И этого след тоже есть в рассказе. Я говорю о противопоставлении: "До чего же не празднична, убога - серая моя родина" с одной стороны и "домик синий соперничает с домиком желтым яростью красок" с другой (и много еще всякого контрастного).

И не потому ли НАСТОЛЬКО солидарна с пулеметчиком-мужем его жена, что сама с ним полезла на чердак помогать отстреливаться от штурмующих город советских. (Наверно, то случай, что в тот бой пулеметчику пришлось вступить в своем родном городе и в своем доме. Но фанатизм мужа и жены, может, и не случаен.) Война – время выбора. Многие, так или иначе, примыкают к одной или к противоборствующей толпе. И при поражении своих кажется, что рушится мир. И тогда фанатики своей, терпящей поражение толпы, готовы покончить с собой, если остались живы, и даже покончить с жизнью собственных детей. Что и попыталась сделать жена пулеметчика, прося советского капитана застрелить ее и детей ее.

Наконец, и сам советский капитан – представитель толпы, толпы, ведущей справедливую, по ее мнению, войну против исчадия ада – фашизма и его приспешника, салашизма.

Капитан, да, убил мадьяра-пулеметчика, человек одной толпы убил человека другой толпы.

Но если название "Убей своего мадьяра" это призыв убить человека толпы в СЕБЕ, то даже такой, казалось бы, экстраординарный поступок капитана, как в бою отказаться убить сразившую капитанского ординарца женщину – не есть еще выламывание капитана из толпы.

Поясню.

Война кончается. Великодушие вот-вот победителей, гуманность их настолько велика, что рука капитана, поднятая на мать (дети ж тут же!), опускается.

Убивает в себе человека толпы капитан лишь тогда, когда под дулом пистолета в руках женщины, с умирающим (но еще не умершим) ординарцем на спине уходит.

И здесь мелькает мысль, а не демонизм ли ведет этого человека? Ощутить всю полноту жизни на ее грани со смертью...

Или капитан здесь просто квинтэссенция человека толпы, обуянной чувством силы и справедливости?.. То есть героический персонаж коллективистского толка...

Наверно, все же второе.

Вот он и в 1956 году не ослушивается приказа и участвует в подавлении антисоциалистического путча в Венгрии. Военнослужащий же... Человек толпы.

И только дочь его, повествователь рассказа, наконец, безусловно совершает акт убийства в себе человека толпы.

Вот доказательства.

Во-первых, она возводит в культ почитание Случая.

А это действительно Случай с большой буквы – то, что произошло на чердаке в 1945 году. Не брось яростная женщина автомат после попадания в ординарца, продолжи она очередь, капитан был бы убит.

Или скажете, что закономерно: сработала ее женская суть. Каким бы ни была она фанатиком идеи, какое бы чувство мести ни поднялось в ней при виде убитого мужа, женская мягкость-де вмешалась всевластно.

И все же... Доля секунды отделяла капитана от смерти.

Близко он был от нее и под дулом вальтера. Все же женщина ненавидела его. Теперь еще и за то, что он отказался покончить с ее детьми и нею.

Нет. Случай спас капитана. Впрочем, и его ординарца: "Потом ординарец станет толстым председателем колхоза".

И вот ради чувственного чествования Его Величества Случая повествовательница несколько раз ездит в Венгрию, в тот город, где случайно не убит был ее будущий отец. Тот случай породил-де цепь других случаев. Случай ее рождения. Случаи ярких явлений ее жизни: рождения ее детей, рождения ее любовей к разным мужчинам.

Да здравствует Случай!

Во-вторых, повествователь вводит в культ красоту, сопровождавшую тот, первый Случай: "как внезапная летучая мышь, из тени выскакивает женщина", "раскинув крыльями руки", "Над отброшенным автоматом дымок, как над чашкой чая".

В третьих, в рассказе есть культ экстремального, экзотического: декламация стихов по-венгерски человеком, не знающим этого языка, яркие поступки в виду смерти (ординарец, грудью заслоняющий своего командира, женщина, решившая всей семьей погибнуть вместе с мужем, бесстрашие капитана).

И, наконец, этот вызов – со стороны повествовательницы – общественному мнению в ее стране, состоящему в том, что преступления фашистов не подлежат забвению и прощению. Следовательно, ничем внешним не может быть оправдан (пусть и похожестью на лицо отца) поцелуй в губы каменного салашиста в фашистской каске, памятника жертвам в борьбе с СССР в 1945-м и в 1956-м годах.

(Все это вместе достаточно доказывает, что идеалом Ильницкой, вдохновившим ее на создание рассказа является демонистский идеал сверхчеловека.

Скажете, а как же с дифференцировкой между повествователем и автором? – А Ильницкой как раз характерно внедрение собственного бытового элемента. Расстояние между автором и повествователем у нее предельно мало. Как, впрочем, и у всех романтиков (этих эгоистов, если в моральном плане и одним словом, по Гуковскому) и их крайних представителей, демонистов.

Впрочем, чтоб не создалось негативного осадка от данного осмысления рассказа стоит и впрямую похвалить автора. Во-первых, за само наличие идеала, стимулирующего ее творчество. А то в нашу эпоху постмодернизма художник зачастую творит, не имея за душой того, во имя чего вообще стоит творить. И получается произведение, так сказать, околоискусства, выражающее мировой пофигизм. Во-вторых, это не шутка – гуманистический материал развоплотить в антигуманную идею, прекрасные массовые порывы - в ценность случая, ужас смерти – в красоту. Как писал Мазель: "Сила [художественного] открытия измеряется <…> его неожиданностью и трудностью. Чем дальше друг от друга совмещенные свойства, чем меньше угадывалась заранее сама возможность их сочетания и чем менее очевидными и более трудными были пути реализации этой возможности, тем выше, при прочих равных условиях, творческая сила открытия. В этом смысле истинно художественное произведение осуществляет, казалось бы, неосуществимое, совмещает, казалось бы, несовместимое". И можно сказать: "Браво, Ильницкая!" Даже несмотря на такую щекотливость, как демонизм. Ибо такой идеал призван встряхнуть, побудить к бунту против застоя, пошлости, мещанства. Это иногда нужно людям.

Я вообще исповедую теорию Атанаса Натева, что специфической (ничему больше не присущей) функцией идеологического искусства (в смысле не прикладного) является непосредственное и непринужденное испытание сокровенного мироотношения человека с целью совершенствования человечества. И отношения искусства с нравственностью в этом случае оказываются очень, как бы это сказать помягче, неоднозначными. Кто-то из людей может не выдержать испытания. Но не человечество. Поэтому ему не страшно даже испытание такими страшными идеалами, как ницшеанство, демонизм...

Так что пусть не смущает никого то, к чему привел мой разбор рассказа Ильницкой.

Хочу еще признаться, что данный разбор явился результатом проверки следующей идеи.

Идеал – явление инерционное. У некоторых он один-единственный на всю жизнь. У некоторых – плавно изменяется. Медленно. Так если Ильницкая относится ко вторым, то ее идеал нескольколетней давности не должен бы измениться.

А несколько лет назад я столкнулся с книгой Ольги Ильницкой "Дебют на прощанье".

Из разбора кое-чего оттуда получалось, что она – демонистка.

Захотелось проверить, осталась ли она ею.

Получилось – осталась.

Можете сравнить. См. http://art-otkrytie.narod.ru/bayron.htm

(Дайте файлу открыться до конца, инструментом Find найдите "Ильницкая" и читайте, проверяйте).

Это закончилось лето. Литературное, мля... Инфа от Ильницкой

2009-10-31T00:42:23Z

День города, или шизографомания по московски.

А ведь это то, во что я верю! Вот в то, что я ношу на шее! Все эти цацки, эти пецки! Вот в это сердце, якорь, крестик. Звезды Давида картавость веток – все это золото, и эта скрепка вместо застежки… А ведь это то, во что я верю! Вот в то, что я ношу на шее! Все эти цацки, эти пецки! Вот в это сердце, якорь, крестик. Звезды Давида картавость веток – все это золото, и эта скрепка вместо застежки…

Дробно постукивали слова, не складываясь стихом, но претендуя нести в себе готовность к рифмовке… Отсутствие внешнего слуха услышать рифму – сплошная мука. Внутренний слух для этого не годится. Внутренний слух для другого предназначен. Он не разделяет слова на смыслы. Он смысл словами организует и выпускает через выдох в мир ушей. А уши не слышат:
– Мама, зачем ты рифмуешь то, что можно сказать просто?
– Значит, плохо рифмую, Ромка. Когда хорошо – вопросов не возникает.
Восьмилетний Федька заступился:
– В стихах все бывает, в стихах даже муравьи летают. А в разговоре – нет…
А в разговоре – нет, повторяю следом.
В разговоре крыл не вырастает. Хочешь об этом поговорить? Речью не разговорной, подразумевающей собеседника. Литературной речью, в собеседнике не нуждающейся. К чему нам внешний диалог? Читатель пусть читает молча. Хавает. Хомячит. Переваривает. Да пусть хоть в белых тапочках!
Главное – суметь сказать. И не успеть отречься. И не главное то, на что читатель хочет ответить. Отвечают на то, чего услышать не хотят.
Вот и определена задача на сегодня: сказать не читательское. А пошел бы на фиг он. Если такой умный, пусть сам сработает гембель на всю свою читательскую голову.
Утро на редкость выдалось непутевое. Лежу, глаза чешутся от пережитого вчера: день слился с полночью, свернул зрение, сплющил глаза, вот и чешутся. Сейчас душ приму, вспомню о будущем – это я о Ромке с Федькой – надо позвонить, узнать, как они в дне нынешнем поживают. Особенно Ромка, птица вольная, бестолковая. И особенно Федька, птица с любовью и долгом, птица, на крыле несущая…
А почему жизнь и литература – явления перпендикулярные? И почему говорят: в этом тексте кончается литература и наступает жизнь? Дети – фоном, город выпукливается, как серпом по Моуди, и жизнь после жизни – загадкой для критика! Не вопрос! Потому что критика – продажная девка литературы. А писатель – нет. Литературоведы забыли, что литература не .уем сделана, а именно пальцем. Социальным средним, так ЗК объясняли, когда – отсидев, домой возвращались, а за спинами их, как кулечки – байстрюки в лунных люльках качались... Ручками, ручками, но – с душою сделаны совковые дети... А жизнь и творчество едины. Сакрал и жизнь неразделимы. И если кто ушел на .уй, то результатом будут дети, что может чище быть на свете? Ах, извините, жизнь и творчество, как жизнь и смерть, неразделимы, но и большие две разницы. Кто б сказал, что первично, что даром.... Небывалым по замыслу Даром.
Ничему не удивлюсь – все публично. Что говенно, то проктологично. И конечно, и несомненно, что для многих симптоматично... Незабвенно и очень лично! А вот в лучшее не поверю, потому что суеверю. Доживем – увидим День города. Ну а критику отожмем. Потому что не первый год замужем и в стране пролетарски живем.
Кто о чем…
Погулять мы решили. Никого с утра не пришили в этот день... А вот к вечеру – было. Не одна набухала могила ожиданием...

Случайно позвонил конь. Кто-кто? Как ни банально, конь в пальто. А у меня Подруга гостила. И вот вышли мы на улицу, в День города попав.
В начале разбега – конкретно – троллейбуса нет, и машинам путь перекрыт. А по Садовому кольцу милиционеры по трое бегут, а может, на троих – эстафетники! И судьи стоят на перекрестках, фиксируют.
Мы идем среди там, но по адресу, как в песне: «Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном».
Строение номер раз – дверь подвала, нужного нам, распахнута. В проеме – конь и Она. Пальто коня на ней.
Пили мы, разумеется. Торбу пива и бочонок еще приволокли. Ну и как тут без скандала? Не обошлось. Она сказала:
– Козел!
Он поправил:
– Конь!
Она сказала:
– Сволочь!
Он поправил:
– Бывшая.
Она сказала:
– Не бывает бывших.
Он перебил:
– Это у порядочных. А я – бывший.
А Она завизжала:
– Это я непорядочна?!
Он сказал примирительно:
– Пусть я.
Она громкнула:
– Выйдем!
Они пошли. А мы – следом.
На крылечке сидели сапожник, портной, царь, царица… Черепица съехала с крыши соседнего гаража. Грохот разбудил бомжа. За бомжом пришла собака. А над нами – облака… Высоко они, однако. К ним протянута рука...
Это Она ее протянула.
Вдруг Подруга говорит:
– У меня душа болит. Здесь облом, вокруг облом, надоело в небо лбом.
…Пес завыл, а бомжик вслух:
– Ты мне друг? А кто мне друг?
А Она и говорит:
– Песа хорошая. Псина бомжовая... Надо дать в морду.
Пошла буром на бомжа. Я пошла в обратном направлении.
В подвале пахло пивом и толчком. Толчок устроен так: три ступеньки вверх ведут, к унитазу. Никакой тебе дверцы, потому сидишь, дергаешься, вдруг кто мимо царского этого стульчака пройдет и оглянется на зад дебелый, вот и ссышь мимо, вот и пахнет пивом… А точней, могилой: тянет прелью по углам. Чай зеленый пахнет. Чашки чайные хранят недомытый запах.
Конь оглянулся, подошел... Сразу с толчка столкнуло...
Сидела Подруга в кресле, на чай остывающий дула. Подруга сказала:
– Пора.
И мы подорвали. Ура! Двора мы не видели вовсе. Спешили. Собака растерянно выла; и бомжа вбирала могила, и «Скорая помощь» примчалась; и пахло сортиром. А доктор смотрела болтливо. Хотела, чтоб мы испугались. И мимо мочилы промчались.
Мы были светлы изнутри и снаружи. И мы каравеллами плыли по лужам, а с неба все лило и лило. Мочило.
Мочило сбежало куда-то. Мы следом слились… нас влачило по парку ЦПКиО. Нас сдуру сюда забрело…
Звонил конь, сообщал:
– Она в магазине, а я снаружи. Она звезданулась, бьет пивные бутылки, хай стоит, милиция, людья понабежало! А меня не пускает охрана. Витрина вдребезги. Молдаване, кричит Она во все стороны, у вас одна извилина, и та от фуражки. Вы – сила, что менты, что продавцы – все вы потребляете, сколько за душу мою? Всех вы покупаете. И вдруг – по фейсу продавцу. Что делать, что? Ее увозят, по пальцам дверью поелозив, – рыдает конь. – И – звон витрин… и мат летит, как из перин.
Что было делать? Мы сбежали. Я говорю:
– Не наши обезьяны. Не станем на себя их вешать.
А Подруга отвечает:
– Детку жалко. Она отвела девочку в гости. Ребенок не дождется маму. Конь сказал, она ему дочку родила. И ответственны они, но они теперь больны бестолковой жизнью... До тюрьмы и до сумы с каждым днем все ближе...

Сегодня день не задался. Она с ума сошед… Когда съехала черепица с гаража, а Она пошла буром на бомжа, крыша набекренилась, звякнула, сообщив:
«Уже опять к границам сизым
Составы тайные идут,
И коммунизм опять так близок,
Как в девятнадцатом году».
Пора в дорогу, на облако. Или к астрологу. Тут-то Она и оглянулась, добавила:
– Я мастер спорта международного класса, полуармянка из Тбилиси, как киллер, стреляю параллельно земле, в каблук попадаю. И бомжа я ща приложила уже.
А Подруга, когда чай студила, сказала:
– Упал бомжик плохо, когда Она толкнула его «Скорой помощью». Так собаку жалко… Бегала, растерявшись.
Тут в дверь долбанули два раза:
– Это, – сказала я, – всего-навсего «Скорая помощь». Не бойтесь, в этом дурдоме сумасшедшая только Она – комсомолка международного класса, попадающая в каблук лучница из Тбилиси, полукровка, презирающая бомжей.
– Нас, – говорила, – травили грузины. Застольями. Блудливые, как «Скорая помощь», увозящая бомжа органы. В органы! Я настаиваю на этом, – сказала Она. – Не достать им меня из подвала. Не увезти в дурдом, обезьянник. Не навесить люлей-кебабов мне, умеющей много больше – обминающей баобабов широту и провинций у моря запах помнящей... Болью мне больно!
Да. Увезли в ментуру эту армянскую дуру с чисто русской фамилией.
– Аааай, – орала Она. – Лимита поганая! А я Ануш Петрова! – и кусала капитана из Хамовников за руку.
А рука мента, ее кисти хрупкие прихватив сначала наручниками, дверью бобика позже пристукнула.
Крови пролилось – до Петровки долилось. Это вам не реальность тридцатых века прошлого – это день века нового, двадцать первого, где всяк будет без дела - победово в нашем дурдоме сумасшедшим! Да хоть этот вот – в сером и хрупкий, с двуглавым вихром на макушке, в кобуре что хранит прибаутки...."Где мой черный пистолет?" – побрякушкой.
– Ушки прочисть, глухарь, ушки, – кричала Ануш не по-русски.
Она была почти холодна от горячей кавказской крови…
– Клюнул, клюнул его жареный петух в маковку, – орала нацменски с ума сошедшая. – Пива перелил! Жизнь мне перепилил...
Красивая, как весь Кавказ сразу. А стреляет как! Вдоль и в каблук, вдоль и в каблук. Лук в ее руках. Горца лук. Мастер спорта она. Мастер класса. Что там Армения-Грузия-женщина с гор Кавказа... в черном, трагичная, как выжившая героиня Советского Союза…
Так, провинция древних гор… Там, там сплошной разор… Воробьевых гор, разумеется.
... мы ж по… Хамовникам проносились, въехав с Ленинского проспекта в глухую такую халтуру, что некуда стало деться. У нас оборвалось сердце испугом за эту диву, попавшую сдуру в ментуру… Вот и пришлось спасать нелегалку эту, понаехавшую из Тбилиси к семи холмам и застрявшую в обезьяннике в Хамовниках. Нет, не вытащить ее из нагулянных из пятнадцати суток нам...
Ее пришили к месту суровой ниткой закона, мобильную трубу оставив, чтобы не задохнулась отработанными газами, ведь пучило ее, мучило, пиво было, зараза, паленое, жигулевское было пиво. А толчок-то остался там, на Большом Каретном, на три ступеньки выше, чем нары в милиции Хамовнического райотдела столицы.
Такие вот дела полуночные, темные. Кровь у нас брали суки в ГИБДД ЦАО, белые мяли руки… Что это было?
Было. Праздновал город рождение. День города остывал… Всех по местам отсылал.
Дома очнулись с приветом. Утро красило нежным цветом. Ночь была и прошла. Просыпалась Москва. Кремлядь чистила перышки, ела, в промежутках играла с компьютерной мышкой, напевая сквозь зубки: О, эти розовые ушки, они как розовые мышки, совсем малышки... Ах! Не целуйте ей подмышки...
До свиданья, День города! И – и спасибо тебе за это: первый выходной сентября. Пиво выпито, смыслы слиты... ЗаЛИТОван текст, и не зря! Критики щупальца тянутся ливнями скучными, это закончилось лето. Литературное, мля...

А.Кудрявицкий о «южнорусской школе» магического реализма

2009-10-06T20:27:28Z

Понятие «школы», как доказывают многочисленные исключения из отнюдь не навязываемых нами правил, скорее связано не с географией, а с самоощущением, даже с самоопределением писателей. Все же некоторые общие черты обнаруживают, например, произведения сформировавшихся на юге бывшего Советского Союза прозаиков Константина Победина, Марины Вишневецкой, Ольги Ильницкой. Быть может, есть смысл говорить и о «южнорусской школе» магического реализма, которая зародилась значительно позже, чем «питерская» и «московская» – в конце 80-х годов.

Эссе из книги «Жужукины дети, или Притча о недостойном соседе. Антология короткого рассказа. Россия, 2-я половина ХХ в. Сост. А. Кудрявицкий. – М.: Новое литературное обозрение, 2000. – 640 с.

«У нас сейчас нет глаза и нет уха для всего этого, - сказал 26 марта 1973 года Михаил Бахтин в беседе с В.Д. Дувакиным о прозаической миниатюре. - Я считаю это, во всяком случае, очень интересно, очень тонко и, в конце концов, считаю, что это и значительно. Но этот стиль, этот характер в литературе... его не знают. Не признают и не понимают». И далее: «В литературе это, конечно, линия определенная. <...> Может быть, итог будет очень поздно, много спустя»*. Кажется, он предвидел: подведение итогов отодвинется на конец века.

В настоящем издании собраны короткие, или, по определению Сергея Юрьенена, сверхкраткие рассказы (объемом не более двух тысяч слов). Такие рассказы бытуют в отечественной литературе давно и могут быть условно подразделены на три типа:

1) реалистический рассказ;

2) рассказ-фельетон в жанре злободневной сатиры или юмора

(и в манере, например, Антоши Чехонте, сатириконовцев и Зощенко);

3) рассказ в жанре магического реализма.

В антологии представлены тексты только последнего, третьего типа, то есть написанные в духе магического реализма. Термин «магический реализм» применительно к литературе впервые был предложен французским критиком Эдмоном Жалу в 1931 году. Вот что он писал: «Роль магического реализма состоит в отыскании в реальности того, что есть в ней странного, лирического и даже фантастического – тех элементов, благодаря которым повседневная жизнь становится доступной поэтическим, сюрреалистическим и даже символическим преображениям»**. Для магического реализма характерно остранение, доведение до абсурда, до карикатуры худших человеческих черт, намеренный анахронизм в истории, размытость географических реалий, сгущение во сне наиболее гротескных проявлений сознания и бытия, притчевость или сказочность композиции. С помощью этих приемов создается – или возникает помимо воли автора – магическая реальность. Литература магического реализма, в отличие от сюрреалистической, часто несет познавательную функцию, не только оперирует с субъективными особенностями авторского восприятия, но и использует их для характеристики личности или эпохи. «Аберрации зрения» у магических реалистов помогают им в этом.

По-русски термин «магический реализм» впервые употребил замечательный эмигрантский художник и хороший прозаик Сергей Шаршун. В своей статье 1932 года в журнале «Числа» он называет Гоголя «великим родоначальником нашего магического реализма»*** и характеризует многих русских писателей последующих поколений как авторов этого направления. .

ХХ век – пора расцвета русского магического реализма, в том числе и в литературе. В основном он существовал именно в жанре прозаической миниатюры. По-разному развивали этот жанр символисты и футуристы в начале века, обэриуты в 30-х годах и писатели последующих поколений. Магическая реальность возникала в сказках и стихопрозе, в притчах и абсурдистских текстах.

К сожалению, рамки настоящего издания не позволяют нам дать ретроспективу лучших образцов жанра за весь ХХ век, хотя мы располагаем таким материалом. Нам уже довелось писать о путях развития российской прозаической миниатюры в ХХ веке, в том числе в первой его половине****. В этой книге публикуются лишь тексты, написанные во второй половине столетия.

После окончания Второй мировой войны последовали вплоть до смерти Сталина годы жесточайшей реакции. Однако творческие достижения безвременно погибших Хармса, Введенского, Сигизмунда Кржижановского не остались втуне. В миниатюре последователем обэриутов стал, прежде всего, Виктор Голявкин, сумевший в то же время выработать собственный самобытный стиль. Голявкин ироничен, но его ирония не похожа на беспощадную иронию Хармса-прозаика: она обычно добрая – не зря ведь Голявкин известен и как детский писатель. В отличие от Хармса и других обэриутов, У Голявкина не найдешь элементов театральной игры, клоунады. По своей природе он лирик, и стрелы его насмешки попадают чаще не в социальные мишени, а в несовершенства человеческой натуры.

Творчество Виктора Толявкина повлияло на более молодых его современников. Постепенно сложилась так называемая «питерская школа» магического реализма. Из наиболее интересных миниатюристов, последователей Голявкина, назовем Андрея Битова, Владимира Марамзина, Александра Житинского, Олега Григорьева, Валерия Попова, Валерия Роньшина. С большой степенью приблизительности их можно охарактеризовать как сатириков-абсурдистов.

Другая, «московская», школа магического реализма складывалась не так быстро. В конце 60-х годов начинали работать в этом жанре такие писатели, как Евгений Кропивницкий, Георгий Балл, Геннадий Цыферов, Роза Хуснутдинова, Аркадий Гаврилов, Михаил Соковнин. К сожалению, никто из них не пользовался такой известностью (имеется в виду известность неофициальная, каковая только и была возможна для писателей этого направления), как Голявкин в Ленинграде, тексты их практически не публиковались, а потому всем названным прозаикам приходилось работать как бы в вакууме – каждый был уверен, что подобную странную или даже сумасшедшую прозу пишет он один. Эта «глухота паучья», пользуясь – выражением Мандельштама, продолжалась долгие годы. До последнего времени не все тексты авторов «московской школы» магического реализма были доступны читателю: так, до сих пор не была опубликована «взрослая» проза сказочника Цыферова, как и замечательная «Другая действительность» Аркадия Гаврилова, своеобразная симфония снов; большая же часть коротких рассказов Е.Л. Кропивницкого вообще утрачена.

Тексты авторов «московской школы», как правило, отличаются сложной композицией, прихотливым узором прозаической ткани; они скорее странные, чем смешные. Были, конечно, и исключения: гротескные «рассказики» москвичей Андрея Сергеева и – более поздние по времени – Владимира Тучкова ближе по манере к питерским сатириконо-абсурдистским миниатюрам.

Лирико-импрессионистическую линию московских магических реалистов 60-70-х годов продолжили в последующее десятилетие такие авторы, как Юрий Мамлеев, Людмила Петрушевская, Вадим Козовой, Дан Маркович, Нина Габриэлян и другие. Каждый из этих очень разных прозаиков продемонстрировал свое понимание магического реализма: «жестокий магический реализм» Мамлеева ничем не напоминает лирику Нины Габриэлян, философские же притчи Дана Марковича резко контрастируют с сатирической притчевостью «Диких животных сказок» Петрушевской-. Из тех, кто продолжал линию «московской школы» уже в 90-х назовем таких авторов, как Алексей Андреев, Игорь Жуков, Игорь Кецельман; сюда же автор предисловия отнес бы и себя. Приведенный перечень демонстрирует появление нового поколения прозаиков, для которых магический реализм стал основным творческим принципом, а миниатюра – привычным способом самовыражения.

Понятие «школы», как доказывают многочисленные исключения из отнюдь не навязываемых нами правил, скорее связано не с географией, а с самоощущением, даже с самоопределением писателей. Все же некоторые общие черты обнаруживают, например, произведения сформировавшихся на юге бывшего Советского Союза прозаиков Константина Победина, Марины Вишневецкой, Ольги Ильницкой. Быть может, есть смысл говорить и о «южнорусской школе» магического реализма, которая зародилась значительно позже, чем «питерская» и «московская» – в конце 80-х годов.

Зерна, брошенные на благодатную почву, иногда прорастают через многие годы. Так вышло и с прозой так называемой лианозовской школы. Из «лианозовцев» прозу в 70-е годы писал, как мы уже упоминали, лишь основоположник школы ЕЛ. Кропивницкий, причем писал исключительно миниатюры. Другие же «лианозовцы» – поэты Генрих Сапгир и Игорь Холин – обратились к прозе, в частности к прозаической миниатюре, лишь в начале 90-х, и, надо сказать, весьма продуктивно. Несколько циклов рассказов Сапгира составили книгу прозы «Летящий и спящий», вышедшую в 1997 году и обогатившую жанр не только идеями, но и собственным неповторимым мироощущением автора. Другой «лианозовец», Игорь Холин, работал в более гротескной манере, его конек – остроумная притча, апокриф, анекдот, обычно с парадоксальной концовкой.

В конце ХХ века магический реализм – это мощное эстетическое направление, постепенно приходящее на смену соц-арту и находящееся на границе – или, если угодно, на стыке – постмодернизма и постреализма. Эпоха Интернета и виртуальных пространств тяготеет к магической реальности. Неслучайна популярность этого направления среди современных авторов, чьи тексты лавиной обрушились на составителя; еще менее случайно стремление к дроблению реальности на фрагменты, на своеобразные «клипы», которые и запечатлеваются в виде миниатюр. В нашем распоряжении было гораздо больше заслуживающих внимания рассказов, чем могла бы вместить эта книга. Не исключено также, что при подготовке настоящего издания были пропущены интересные, но не попавшие в поле зрения составителя авторы и тексты. В конце концов, это первая попытка подобного рода. Мы вполне уверены, что через какое-то время возникнет необходимость еще одной подобной антологии, очевидно более полной и охватывающей больший период времени. Заманчиво было бы проследить историю короткого рассказа начиная с XIX века; к тому же развитие жанра идет стремительно, и появляются новые примечательные авторы, причем не только в Москве и Санкт-Петербурге. Не случайно так широка уже сейчас география жанра: здесь представлены писатели из многих регионов России, а также из ближнего и дальнего зарубежья. Есть среди них те, кто пишет исключительно миниатюры, есть и другие, становящиеся на время «гостями в стране миниатюры (а иногда и магической реальности»): например, Феликс Розинер, Юрий Коваль, Евгений Попов, Валерий Попов, Вячеслав Пьецух, Валерия Нарбикова, Нина Садур.

Необходимо упомянуть и о том, что в наше распоряжение было предоставлено и множество текстов – причем удачных! – которые трудно отнести к какому-либо определенному жанру. Нам в своей работе приходилось, иногда с трудом, дифференцировать сверхкраткий рассказ в духе магического реализма от стихотворения в прозе, от детской сказки, от микроэссе, от развернутого афоризма и анекдота, а также, конечно, от рассказа реалистического, научно-фантастического и фельетонно-памфлетного. Порою мы вынуждены были отказываться от интересных текстов, выходящих за границы жанра: нам все же хотелось границы эти очертить.

Многие прозаики-миниатюристы со времен Елены Гуро стремились, циклизировать свои тексты. Нам приходилось зачастую «разбивать» циклы миниатюр и публиковать отдельные вещи. Дело в том, что в авторские циклы попадают порою самые разнородные тексты, объединяя которые, автор преследует свои цели. Да и вообще настоящая книга – антология отдельных текстов избранного нами жанра. Специфику же этого самого жанра хорошо понимал М.М. Бахтин, сказавший в упомянутой выше беседе с В.Д. Дувакиным: «Циклы можно создавать, но вообще каждая вещь сама себе довлеет – она сама по себе ценна».

Короткому рассказу в уходящем веке редко уделяли внимание критики и предоставляли место толстые журналы. Многие из собранных нами текстов годами покоились в столах и архивах. Пришла пора познакомить читателя с этой другой прозой.

Примечания

* Беседы В. А. Дувакина с М. М. Бахтиным. М.: Прогресс, 1996. С. 220-226.
** Цит. по: Шаршун С. Магический реализм. - Числа. 1932, № 6. С. 229.
*** Там же.
**** Кудрявицкий А. Сущая видимость, или Магическая реальность в зеркале миниатюры. - Новое литературное обозрение. 1997, № 28. С. 285-291.

© Анатолий Кудрявицкий, 2000

Евгения Красноярова."Божий Человек" Ольги Ильницкой

2009-10-04T19:21:21Z

В сентябре прошлого года вышла в свет новая книга Ольги Ильницкой «Божий человек. Книга про все хорошее». Это книга о детях, поставленных в жесткие рамки выбора между миром внутренним и внешним, о детях, которым приходится принимать «взрослые решения», думать о выживании как в материальном, так и в духовном плане, о детях, которые неизбежно должны повзрослеть… Тема не новая в русской литературе. Тема, которую поднимали Толстой, Достоевский, Бунин, Куприн, Андреев. Тема, проблематика которой и сегодня заставляет взяться за перо и писать. Как хирург, которому без наркоза приходится делать сложную операцию, Ольга Ильницкая четким, выверенным движением слова-скальпеля заставляет читателя содрогаться и мучиться вместе с героями книги, вместе с ними проходить по тяжелому пути, уготованному им и судьбой, и бездушным непониманием взрослых, и самим механизмом детской, такой стойкой и такой ранимой – души…
Девятилетняя девочка Аня (рассказ «Старая Анечка») «и на самые трудные вопросы… знает, что ответить». После смерти матери, которую ей пришлось обряжать для похорон, она «поняла, что стала самой главной». Она «вдруг увидела себя своей бабушкой в мелких морщинках, и лицо ее съехалось в печеное яблочко. Анечка повязала бабушкину косынку, все стала в доме делать, как та». Дети, которых обваривают кипятком и – ни за что – забирают в милицию, дети, прыгающие с колоколен и крыш – к Богу, дети, играющие в скифских склепах.… Но тем и дорог, тем и актуален выбранный писателем художественный путь, что, проходя сквозь безысходность и трагизм ситуаций, положенных в основу произведений, очищается душа – и художника, и читателя. Именно к возрождению души, почти секуляризированной сегодня, стремится привести нас Ольга Ильницкая.

Поэтому, наверное, ткань ее произведений пронизана отсылками к создателям и хранителям мировой духовности – Данте, Шекспиру, Достоевскому, Кизи. Поэтому текст, лежащий перед нами, имеет двойной код, и ключ к его пониманию – это Евангелие, апокрифы и жития, которые на протяжении двух тысячелетий были кодексом воспитания Души, и остаются им и сейчас.

Уже в названии книги заявлен один из ключей к раскрытию ее глубинного смысла, без которого книга эта стала бы лишь еще одним примером, пусть хорошего, но бытописательства. Божий Человек в русской традиции – это не кто иной, как святой Алексей, герой одной из самых продуктивных легенд как в западно-христианских, так и в восточно-христианских литературах. Сложившаяся в пятом веке нашей эры, легенда эта легла в основу «Жития Алексея, человека Божия», известного в Киевской Руси с 11 века. … Нет-нет, герои книги – не богомольцы, не пономари, и не участники церковного хора. Это дети, которые видят альтернативу миру-Хаосу в мудром и всепонимающем Боге. Но Бог этот – не строгий дядечка с бородой, которого рисуют под куполами в церквях, а Бог-Космос, Бог-Логос.

Именно к такому богу стремится герой одноименной с книгой повести Алеша, с первых строк произведения - агиографичный, житийный человек: «Кто тебе глаз подбил? – Архангел Михаил. Сказал: «Человека видишь? Иди и обними его». Я пошел. Говорю: «У тебя все хорошо будет». И – обнять. А он… в глаз». Архангел приходит к мальчику из обычной интеллигентной среднестатистической семьи точно также, как когда-то пришел к пророку и астроному Еноху: «И ангел Михаил, один из архангелов, взял меня за правую руку и поднял меня. И привел меня ко всем тайнам милосердия и тайнам правды» (Книга Еноха; 12:71). Алеша вбирает в себя черты и Алексея человека Божия, и тайновидца Еноха, но для непосвященных, для взрослых он - юродивый. Автор заведомо избегает таких старых русских слов как юродивый и блаженный, и мы считаем, это происходит потому, что за столетия существования эти слова приобрели отрицательную эмоциональную окраску. Мы забыли, что в лексеме «юродивый» заключено не только значение «чудаковатый, помешанный», но и значение «безумец, обладающий даром прорицания».

Алеша пытается вырваться из мира материального, мира вещей, мира прямоугольников: шкафа, коробки из-под телевизора, в которой хранятся мамины реликвии, неуклюжей газовой колонки и, наконец – комнаты. К ряду, символизирующему материальность и бездуховность мира, примыкает «рок-н-ролл». Мы склонны прочитывать это слово не как название музыкального стиля, а как символ современного мира, в котором: «Все используют друг друга. По образу и подобию зло и добро перекраивая, тишину и звук, или тьму раздвигают, чтобы щелочку света вставить: ничего не осталось уже, кроме прочерка в небе!» Одно из значений английского слова «рок» в американском сленге – деньги. Такое же значение имеет слово «ролл». А теперь прочтите английский вариант с предлагаемым переводом. Вот что видит Алеша – кругом деньги, деньги, деньги… и скоро конец. Потому что не может мир существовать без музыки, а музыка всегда, по мнению героини, переходит в смерть. И Алеша «почувствовал невозможность жизни, невозможность быть». Примечательно то, что почти все персонажи повести не имеют имен и лишь главный герой является обладателем имени, и потому что «точка сборки мира – возле того окна, глее Алешка гладит кошку».
В конце повести герой ассоциируется у читателя со Спасителем, и, следовательно, мать его превращается в Мадонну, а в русской традиции – в Богородицу. Она, как Мария, не в силах воспрепятствовать сыну подниматься к Богу все выше и выше, и – как современная женщина, не в силах сделать его нормальным – и со своей, и с обывательской точки зрения. И возникает вопрос: может быть именно так, как Ольга Ильницкая об Алеше, Мария написала бы об Иисусе. Проникновеннее и лучше Учеников?

Апокрифично и беспредельное одиночество изначально сильных, изначально «житийных» героинь «Совенка Эмки» и «Саши из Белого города» – маленьких мучениц Варвар. Только в житии-мартирии «Мучения Варвары» раскрываются принципиальные различия миросозерцаний язычников и христиан, а в житиях Ольги Ильницкой – принципиальные различия миросозерцаний детей и взрослых. И профанические взрослые убегают от понимания сакральности мира, который открывается детям, но детям изначально «отданным Богу» или претерпевшим от жизни. Господствующий пафос жития Варвары – пафос торжества жизни над смертью, и тоже самое мы видим в романе «Саша из Белого города». Четко просматривается ряд противопоставлений: с одной стороны мир взрослых, «которые не могут придумать таблетку от смерти, и сама смерть, ложь и весь враждебный внешний мир» и с другой – тайна, небо, космос, бессмертники и птицы…

И в этом мире случаются свои чудеса. Если родители не могут купить ребенку новые сандалии, на дереве вдруг вырастают «синие тапочки» из давней детской мечты, которые наверняка бог послал. Потому что должен же кто-нибудь услышать самое беззащитное в мире взрослых существо – ребенка. И пусть это будет толстая Анна или Бог – не важно. Необходимо, чтобы в нужный момент рядом оказался тот, кто не даст упасть, не даст заблудиться. Не даст совершить непоправимую ошибку – повзрослеть преждевременно. Повзрослеть – значит стать одним из врагов, которые «жареный лук едят, воняют гуталином и цветочным одеколоном, и все время врут». Надеемся, что подобную коннотацию Ольга Ильницкая относит не ко всем взрослым, в отличие от героини романа. Надеемся и на то, что эта книга даст нам шанс опомниться и посмотреть на маленьких человеков, медленно растущих вокруг нас. Есть такая избитая фраза: «Дети – цветы жизни». Горько слышать от маленьких человеков ее продолжение – на асфальте. Я слышала это не раз, и так говорят не воспитанники интернатов и детских домов, а дети из благополучных, как принято говорить, семей. И отчего так выходит, что мы взрослые становимся этим враждебным непробиваемым мертвым асфальтом?

Вопрос – неизменно риторический, как и вся книга, насквозь пропитанная риторикой. Но риторикой со знаком плюс. Той риторикой, которая заставляла не одно поколение философов и художников задумываться над вечными вопросами бытия. И в этом свете по-новому звучит подзаголовок книги – «про все хорошее». Под обложкой мы надеемся найти исключительно положительные сюжеты и хеппи-энд. А что в итоге? Плачем над полетом совенка Эмки, думаем о том, куда «прилетел» Алеша, прыгнув с крыши, но не разбившись, прощаемся с детством вместе с Сашей из Белого города, и от этого книга про все хорошее превращается в книгу о грусти и печали по ушедшему – детству, непонятому детству, погубленному – детству. Детству, превращенному в символ, главным значением которого стала мысль Ольги Ильницкой о том, что «нет ничего страшнее детского проклятья. Ничего».

Наташе Павловской стихО "На улице Сентхаромшаг" в подарочек

2009-09-22T11:16:00Z

На улице Сентхаромшаг -
сдерживаю шаг, подхожу.
Припадаю к Раю:
Вот - Буда!
Руки протяну
и буду - Пешт обнимать и Буду!
Пусть дождь заливает люки –
Ты говорил: "Ух, лютый"!
Чужой между берегами мост,
чужой и тому, и этому,
чужой между тем и этой!
Как много чуждых тем,
взглядов…
Когда ты рядом
небо высоко!
Дунай далеко.
Украина близко.
Но! Что дом мне, когда
Лиц вокруг чехарда…
Дам – да, люблю!
А тебе задам за дам-с.
Адрес кому дам?
Адрес - не дам-с!

Венгры создают уют
Для дорогих гостей
Родины своей.
В Пешт приехав,
приехав в Буду
буду отдыхать;
родину забуду.
Что родина, когда
весь мир - города
открытые сердцу,
верному Детству;
вот Родина -
на все года!

от радиоактивного облака пострадали более 10 000 граждан - ТОЛЬКО ЗДЕСЬ??

2009-09-22T05:42:03Z

" Тоцкий полигон (1954): Жертвы испытаний ядерной бомбы рожали детей-уродов

Кроме 45 000 военнослужащих, от радиоактивного облака пострадали более 10 000 граждан"

- а кто знает об испытаниях в Одесской области - 1946 года? Накрыло село в районе полигона - оно вымерло за 15 плюс-минус лет, и папин артиллерийский полк - в течении этих лет вымирал, болели военные, их семьи, и мало кто выжил в итоге. Очень много родилось детей с генетическими проблемами.
Но я пока нигде не встретила информационного подтверждения в СМИ или документах каких...
Вот сволочизм.

Илья Кукулин: Девочка и чайник,"НГ EXLIBRIS", N 23 (234) 11 июля 2002 г.

2009-09-22T05:21:23Z

То, что люди часто похожи на заблудившихся детей - само по себе не новость. Но у Ильницкой они блуждают, ищут выход и просят рассказать им сказки, чтобы было не так страшно, а по-другому. Чтобы было конструктивно страшно. И тогда выход становится искать интересно.

Эта проза хороша, когда Ольга Ильницкая позволяет себе быть автором диким и сюрреалистическим. Ильницкая родом из Одессы, в Москву переехала всего несколько лет назад - так вот лучшие ее рассказы напоминают фильмы другой одесситки, Киры Муратовой, с их абсурдными, но убедительными героями. Персонажи Ильницкой чаще впадают в отчаяние, чем в эйфорию, но, как и героиня фильма "Второстепенные люди", норовят в состоянии стресса спеть или продекламировать что-нибудь прочувствованное, как бы не относящееся к делу. На самом деле выпалить прочувствованное - это и есть их главное дело.

Чаще такой радостно-катастрофический абсурд встречается в новых рассказах Ильницкой, хотя подобные опыты были у нее и раньше. Ее тексты, напоминающие сны, психологически точнее рассказов, претендующих на реалистичность. "Позвонила соня, из тех, которых в чайник запихивают, по телефону оленьке, о которых в энциклопедии написано. И сказала: "Побереглись бы, оленьки". Это текст 1987 года - сейчас-то так писать легче. Когда героиня Ильницкой страдает от неразделенной любви - героиню жалко, но это проза, которую можно себе представить. Описывая чувства, у которых нет названия и с которыми непонятно, что делать, Ильницкая гораздо более экстремальна. Например, героиня ее рассказа пишет книгу для своих сыновей (а реальная книга тоже посвящена сыновьям Ольги Ильницкой) - они должны понять, что мама их не совсем мама, а заблудившаяся девочка. То, что люди часто похожи на заблудившихся детей - само по себе не новость. Но у Ильницкой они блуждают, ищут выход и просят рассказать им сказки, чтобы было не так страшно, а по-другому. Чтобы было конструктивно страшно. И тогда выход становится искать интересно.

Илья Кукулин

"НГ EXLIBRIS", N 23 (234)
11 июля 2002 г.

(Ольга Ильницкая. Дебют на прощанье. Рассказы. - М.: Московский рабочий, 2002. - 376 с.)

Иван Жданов: "Жизнь тому вперед", "Литературная Газета", N 37 (5757) 15 - 21 сентября 1999

2009-09-22T04:54:00Z

Есть такая Ольга Ильницкая. Попала мне в руки ее книга «Жизнь тому вперед», изданная в Одессе.(Одесса, ОКФА, 1995 г., - 256 с. ISBN 5-7707-6941-6).

Книга двухсторонняя: сборник стихотворений «Сквозное жилье» и сборник рассказов, давший название всей книге. Автор очень сильно укреплен в бытийной стороне существования, в собственной биографии. Нашел отличие от многих авторов, для которых такой подход оборачивается элементарным бытописательством. Книга явилась неожиданностью, поскольку мне казалось, что литературное оправдание собственного существования закончилось с серебряным веком, когда действительно каждый автор исходил из личного опыта бытия. Казалось, что под воздействием известных исторических обстоятельств личностное существование стало усеченным и ущербным и почвой для полнокровного искусства быть не может. Книга Ильницкой мне напомнила ожившую ситуацию серебряного века.

Иван Жданов

"Литературная Газета", N 37 (5757)
15 - 21 сентября 1999 г.

рецензия на книгу "Дебют на прощанье", Александр Люсый

2009-09-22T04:50:51Z

Каждый рассказ - своеобразная трещина основного межвекового разлома, который прошелся по сердцу каждого соотечественника. «Я автор единственной темы разлома. Мне интересно все, что можно разломать. А разломать можно все. И не всегда и не все умирает - но продолжает жить в разломе. Вот это мне интересно».

Проза раны

Однажды героине короткого романа Ольги Ильницкой «Место мира» Лёвке, которая сама пишет роман и не знает, как быть со своей тяжело заболевшей героиней, был дан совет «смотреть не вглубь, а вдаль, не на человека - вокруг человека». Короче - «искать то место Мира, где мир на душу нисходит» (с. 300). И ей показалось, что она нашла это место на заднем сиденье одесского трамвая, ходившего по Большефонтанской дороге. Там на нее нисходила благодать и она «переставала чувствовать себя соединительной тканью между водой, в которой плавал Рыба, и воздухом, где парил Водолей» («Вода пыталась погасить огонь Лёвки, воздух его раздувал»).

Включенные в книгу рассказы под общим названием «Раздели со мной отсутствие» и стали опытами такого «смотрения вдаль», при всех особенностях зрения персонажей и вполне кафкианского авторского взора.

К примеру, в рассказе «Совенок Эмка» Бог, который «темноглаз и смешлив», «одним глазом разглядывал девочку, а другим косил в небо».
Венчающий колокольню, словно штык, громоотвод предстает перед маленькой героиней в качестве «советского креста». Бог вступает в дьявольскую игру с девочкой, лишая ее внутренней опоры и в итоге заставляя забраться на макушку колокольни и прыгнуть оттуда, в надежде на полет и прикосновение к красоте души.

В рассказе «Ужас материального порядка» автор пытается опровергнуть мнение Гегеля о том, что названного ужаса быть не может, взаимоотражением очередей v туристической на Голгофу и метафорической к Богу, жизнелюбивых женщин на аборт и танков перед Белым Домом в девяносто третьем году.

В рассказ «Что скрыто в могиле» удается ни более, ни менее как представить саму структуру современного общественного сознания во всем своем противоречивом сочетании деструктивности и остаточно-архитепической стыдливости.
Здесь описывается расположенная возле мясокомбината скифская могила, в центральную камеру которой «гадили все кому не лень было спрятаться, чтобы погадить», которые «стеснялись солнца, открытости степи, вольного ветра» (с. 140).
Героиня этого рассказа девочка Саша, идущая в толпе мясокомбинатских несунов, разносящих по домам, вместе с украденным мясом, и страх убитых животных, становится носительницей проективного сознания, достойного философской интерпретации Николая Федорова.
Она устраивает в недоступной для посторонних могильной глубине свои воображаемые заводы, перерабатывающие сырье в первоприродные оставляющие - чистый песок, сланцы, металлы, дробя и извлекая одно из другого, в итоге превращая плохое в хорошее, слезы - в радость, испуг - в удивление.

Каждый рассказ - своеобразная трещина основного межвекового разлома, который прошелся по сердцу каждого соотечественника. «Я автор единственной темы разлома. Мне интересно все, что можно разломать. А разломать можно все. И не всегда и не все умирает - но продолжает жить в разломе. Вот это мне интересно».

Романная форма пусть и коротких романов в большей степени здесь для второго, оставшегося внутренне углубленным глаза.
Сюжет «Места мира» отчасти представляет собой телеграфно-отрывочное переложение «Трех товарищей» (товарищей v зодиакальных стихий, если учесть, что имя героини v производное от августовского Льва, интегрирующего по замыслу знаки Рыбы и Водолея), остается внутренне углубленной.

Как подводятся итоги в следующем эпистолярном романе, названном «Вспомнить себя, или Прощай, эпистолярный жанр!»: «Я как сквозная рана. Не смертельно, но мучительно. И - отвлекает от того, что не есть я. Иногда мне кажется, что я - это не то, что носит мое имя, а, наоборот, все, что вне меня» (с. 358).

В «Трех товарищах» нашего времени диссидентское поколение в итоге не потерялось. Любопытны картографические метафоры одного из персонажей, сосланного в места гибели Гагарина: «Страна мысли огромна, и в ней владения интеллектуалов - всего только узенькая полоска, наподобие того, как в России - Абхазия: санаторно, субтропично, но жить там двенадцать месяцев году?!» (с. 338). Географические карты, однако, устаревают быстрее, чем ментальные. В позднейшей «товарищеской» самоидентификации поколения потерялась, как «слезинка ребенка» поздне-протестантской мировой гармонии, некая женщина, едва не повторившая (посредством петли) подвиг «совенка Эмки», получающая методологические (археологические) советы от средоточия интеллектуальных и земных стихий Старика: «Потеря - черта твоего поколения. Надо иметь мужество терять и силу вспоминать. Не подряд - кусками, отрывками, обрывками».

Кусками, отрывками (не по Гегелю, но вполне диалектично) писательница пытается воссоздать ткань любви. «Истина в том, что любовь есть. А любящие - справа и слева от истины. В живой ткани жизни, наполненной пунктиром понимания того, что все не понимают: что-на-самом-деле-происходит. Двадцать лет пробирались трое сквозь другие жизни к этому единственному времени и месту, к этой паузе, где женщина замерла, вглядываясь в тишину между мужем и сыном. Здесь и сейчас проявилось отсутствие со-бытия. Истина всегда проступает сквозь линию разлома, в прорехе времени и места, где общие непонимания связываются в еще большее непонимание главного» (с. 188).

В «единственном времени и месте» любовь становится единицей измерения («- Так я еще и старше? Намного? - ...На любовь»), над всеми трещинами и ранами вырастает соединительной тканью не искусственный кустик круизного романа, а путь, и на этом пути Бог находится в готовом виде в естественном «православии» живых людей.

Александр Люсый

Ильницкая О.С. Дебют на прощание. М.: Московский рабочий, 2002. - 376 с. - 1000 экз. ISBN 5-239-02086-8

Беседа обозревателя газеты «Правда Украины» Анны Лобановской с писателем Ольгой Ильницкой

2009-09-22T04:41:01Z

- В чем заключается «автобиографичность» вашей прозы?
- Вы решили, что она автобиографична?
- Так ведь во многих интервью вы говорите о том, что пишите, апеллируя к подсознанию, а подсознание и есть «внутренняя биография человека». И пишите только то, что сами пережили.
- Анна, а ведь я апеллирую к подсознанию читающего, и неправильно искать в моих произведениях «тайну жизни моей». Я не биографию пишу, но в контексте ее.
То, что я делаю, называется «Фикшн» -:).

Сгущение жизни ее ремесло

- На вашей визитной карточке написано «Слоновед и слонолюб» - откуда корни этого увлечения?

- Все просто, слон - символ счастья. Очень хотелось быть счастливой - вот и окружала себя слонами. С трех лет читала всем стихотворение:
Тетя, можно осторожно покататься на слоне?
Нет, сказала строго тетя, со слона вы упадете.
Я зато потом во сне покаталась на слоне.

Не так давно Витя Кленов - путешественник с авантюрной жилкой, передал мне приглашение какого-то своего знакомого раджи в какое-то далекое Катманду - таки да покататься на слоне. Пора ехать! Слоны с детства сами меня находили, теперь приходят ко мне постоянно. Их уже девяносто восемь. Есть слоненок, отлитый из олова моими сыновьями.

Еще есть любимый слон из Зимбабве, его мне привезла незнакомая цветочница Ольга, прочитавшая мою книжку и тоже захотевшая мне счастья. Кто мне желает счастья - все дарят слонов. Последний слон недавно приехал из Китая, я в него очень верю.

- Из чего родилась концепция организации устного журнала «Слоны Украины»?

- Из любопытства и жизнерадостности. Людям нравится раздуть из мухи слона, вот я и решила поставить это дело на поток - собирала знакомых и не очень в кружок, для затравки первую тематическую муху сама и раздувала. Получались слоны: политические, или эстетические, или литературные, ученые слоны - Эти слоны оказались добрыми, распространились повсеместно, вот v теперь выпасаю их в Москве. Похожую игру работает Александр Гордон в своей знаменитой ночной суперинтеллектуальной передаче на НТВ. Я с интересом не сплю из-за него по ночам, вспоминаю, как мы похоже играли в начале семидесятых и особенно в девяностые годы!

- Вспоминая прошлое, если бы была на то ваша воля, могли бы и желали бы что-либо в нем изменить?

- Грустный вопрос, «если бы молодость знала»... не хочется отшучиваться. Анна, я твердо знаю, что чего не было, того и быть не могло. Поэтому я в свое время выбрала «свободу терпеть» и делать последовательно то дело, которое осознала «своим». И пилила, и до сих пор пилю свою гирю, уверенная в том, что она - золотая. Вы хотите, чтобы я определила ее? Да ради Бога! Это любовь. И у нас с ней полная взаимность - я ее пилю, она меня. Кто кого сборет?!

- Кому пришла в голову идея организовать полемический кружок «СИД» - «Субъект Исторической Деятельности»? Вы можете назвать их имена, что вы все отмалчиваетесь? И - верили ли вы, молодые, тогда, что в структуре управления Советского Союза можно было реально что-то изменить?

- «СИД» не кружок, круче - коммуна. Мальчишки даже дом сняли на шестнадцатой станции Большого Фонтана, Замком его называли. Я в этом Замке много счастья узнала, я там принцессой себя ощущала, а не Кларой Цеткин какой-то. Принцессой, с удовольствием читающей и понимающей Гегеля. И этих четверых, с гениальными завихрениями...

Четверо их было, умников: ...это произошло 8 марта 1970 года - Игорь Иванников, Глеб Павловский, Костя Ильницкий и Славик Килесса решили заниматься «великолепными делами» (по определению Кости), «вместе умнеть» (по определению Глеба), и заключили союз, главной целью которого «стало философское самообразование» (по определению Славика). Но Славику это не очень нравилось. Ему хотелось осваивать мир «образно-эмоционально». А мне хотелось быть рядом и вместе с мальчиками, умеющими и не боящимися думать в момент разговора, с незакомпостированными мозгами. Они были и остаются мне очень интересными.

Политикой тоже интересовались, но мимоходом, поверхностно. (Девчонками не интересовались, и когда Глеб сказал, что «коммуна распалась под натиском появившихся в ней женщин», он пококетничал. Коммуна распалась потому, что индивидуальности оказались несводимыми в сумму. И еще были причины, но о них неохота... Подробно об этом можно прочитать в «Мартирологе», изданном «Мемориалом» в Одессе, в статье, называющейся «В разломе». А еще лучше было бы издать арестовывавшуюся после 1975 года самиздатскую книгу Вячеслава Килессы «СИД», слава Богу, сохранилось три экземпляра.

Что до второй части Вашего вопроса, то - я уже тогда была уверена, что надежды нет, а счастье есть, атомную бомбу можно победить одним единственным способом - любовью, государство это дурная преступная машина, с машиной бороться себе дороже, в тюрьме за это я сидеть не хочу, а чтобы мои мальчишки сидели - еще больше не хочу, поэтому надо срочно что-то придумать, любя и спасая для жизни счастливой. Но не получалось, потому что очень сердилась. Училась их любить сильнее своих сил. Научилась, со временем.

Вот это мой самый главный слон, я его до сих пор холю, лелею и поэзией кормлю. Только пришлось много плакать, потому что во мне было неосторожное знание, что «Поэт может ходить голодным, но девочка плакать не должна». А... сама я и оказалась... и девочкой, и поэтом.

Теперь слезы высохли под поцелуями дарящих мне слонов, хранящими меня, любящую и счастливую.

А Советский Союз... что ж, его, конечно, тоже хотелось превратить в большого доброго слона

Как и что думали мальчики по поводу «реальных изменений в структуре управления» - это вопрос к ним. Я же тогда любила книжку «Государственность и анархия», и Михаил Бакунин мне был интереснее Че Гевары, Маркса-Ленина и прочих часто тассующихся Андроповых, Брежневых, Щербицких и Боделанов Но я не спорила об этом, почти, я - глазки строила. Особенно у меня это получилось с Приднестровской республикой, очень она меня интересовала... теми, юношеско-сидовскими интересами. Ничего хорошего из этих интересов не вышло. Кроме, разве что, диковатого предложения мне «сходить поработать в армейскую разведку»! И моего предложения на заседании «Мемориала» - совершить переворот в Одессе, объединив силы шестнадцатой армии и «Мемориала», чтобы жертв было арифмитически меньше, чем при длительном процессе мирной перестройки. Но - горькой иронии моей не поняли и обругали в «Одесском Вестнике» тоталитаркой. Все это годилось для рассказов, все «шло в суп».

- Оправдались ли ваши ожидания после того, как Советский Союз распался?

- А мы (я имею ввиду сидовцев, а не демократов), вроде как и не ждали, что он распадется. Мы об этом не думали, думаю! Но - жить стало лучше, жить стало веселее... :(((

- В чем заключается «автобиографичность» вашей прозы?

- Вы решили, что она автобиографична?

- Так ведь во многих интервью вы говорите о том, что пишите, апеллируя к подсознанию, а подсознание и есть «внутренняя биография человека». И пишите только то, что сами пережили.

- Анна, так ведь я апеллирую к подсознанию читающего, и неправильно искать в моих произведениях «тайну жизни моей». Я не биографию пишу, но в контексте ее. То, что я делаю, называется «Фикшн».

- Какое впечатление произвело на вас общение с Юнной Мориц и Юрием Левитанским?

- Юнна Петровна поразила меня своей сосредоточенностью на смысле жизни, на смысле слова-ножницами в руках - кроящими стихотворные строчки... отзывчивостью - при внешней замкнутости и просьбе - не везти к ней всю Одессу, половину Одессы приняла в своем доме: я Юнну Петровну захватнически ездила «воевать» несколько лет, и потом очень хотелось поделиться с пишущими одесситами, и я посылала на ее голову то Толика Гланца, то Олега Томашевского, и Юра Вербанский ездил, мне сладко от этого было и виновато, но удержаться не могла... А когда танки шли на Белый Дом, Юнна Мориц телефонную трубку не бросала - она у нее горячей была, а у меня радио не работало, и я всю ночь ее отвлекала, потому что мы с Костей писали статью для «Вечерней Одессы» - «Ночные звонки» - и трезвонили, трезвонили...

Я увидела, как Юнна Петровна редактирует стихи, и поняла, что без редактора внутри собственной головы писать невозможно - и научилась. В смысле, редактировать научилась.

А с Юрием Левитанским случилось выступать однажды вместе, в музее Герцена. А потом в кабинете директора мы пили чай из семейного сервиза Герцена, и у меня руки от страха вспотели, что кто-нибудь чашку уронит и разобьет, музейный работник во мне был в панике.

Юрий Левитанский много внимания уделял молодым и не очень поэтам, стучавшимся в его двери. Я ему читала как-то свою билингву русско-украинскую, он говорит - уже опубликовали? А я была из невыездных и непубликабельных, (был на дворе 1984 год) - что Вы, говорю, это невозможно. - Нужно, - говорит, и поскорее. Хорошо получилось, украинский знаете прилично, да? - Совсем не знаю. А как же написали? Соскучилась в Москве по Украине.- А у меня, - сказал печально, - буксуют переводы Шевченко. Перевожу с любовью, а на украинском все равно лучше! Наверное, не надо бы переводить...

- Хотели бы вы написать воспоминания о духовном наставнике Михаиле Гефтере?

- Михаил Яковлевич не был «духовным наставником», он был очень родным человеком, нормальный гений, настоящий друг, в нем было много отцовского, и я о нем уже кое-что написала и конечно же, напишу.

- Сначала вы писали стихи, а потом перешли к прозе: сложнее ли «проживать» свою жизнь в прозе?

- Стихи я все еще пишу, и это для меня мучительно. Стихи писать не умею, я их ...ну, как паук из брюшка тянет нить v таким вот манером из себя извлекаю. А проза... это легко. Это очень быстро, и мне это нравится делать.

- Впечатляет ли вас время и город, в котором вы живете? Или хотелось бы жить в каком-то другом измерении?

- У меня есть мои города, Одесса, Киев и Москва. И еще Буда-Пешт, Прага, и маленькие городочки Дебальцево и Аккерман. Если сбудется голубая мечта - Флоренция хорошо будет.

Не впечатляют они меня. Просто мне в них хорошо. Или плохо. Меня только люди впечатляют. То, что между ними происходит, или почему-то не происходит... а время?.. собственно, ответить на этот вопрос мешает знание о том, что времени нет. Вообще не существует. В принципе. Все поздно. Идти в другое место и организовывать время - поздно. Ибо мы задействованы еще до рождения...

Про какое-то другое измерение - вот это мне интересно. Я давно уже в каком-то другом пребываю, и я точно знаю, что это за измерение. Об этом и пишу сейчас.

- Что вас раздражает в людях?

- Невечнолюбие. И совершенно не переношу трусов.

- Что вы вкладываете в смысл любви к людям, любви как всепоглощающего чувства?

- Милосердие.

- Как вы думаете, почему судьба забрасывала вас в экстримальные ситуации? Вы даже оказались пострадавшей от терракта

- Может быть, потому, что я родилась на тарутинском полигоне, моя мама умела стрелять из пистолета, а папа победил в Великой Отечественной войне?

Или потому, что у меня к жизни осталось только одно чувство - чувство юмора...? Но вообще-то я сама вечно на рожон лезу.

- Что вы хотите в первую очередь поведать человечеству своими книгами? Кто первый благословил вас писать прозу?

- И в первую очередь, и во все остальные - мне хочется поразговаривать с теми близкими и далекими, с кем интересно, но не всегда возможно сесть и поговорить. Конкретный собеседник нужен. Особенно сидовцы. У меня с ними пожизненные разговоры.

А еще Поэзию молчанием продлить. Чего хочется больше - не всегда могу выбрать.

Я знаю своего Державина. Его зовут Михаилом Яковлевичем. Еще его имя Юнна Петровна.

Гефтер боялся, когда я была молоденькая, вдруг я прочитаю прозу Цветаевой?! Я сначала показалась ему похожей на Марину Ивановну. Позже он решил, что я похожа на Настасью Филипповну. Ну, разве что тем, что свой миллион я в огонь швырнула. Но мои Мышкин с Рогожиным - мне ведомы.

Меня раздражало, что я все время кого-то ему напоминала. Юнна Петровна примирила меня, написав: «У тебя в жизни очень свое лицо», я показала Михаилу Яковлевичу эти строчки в письме, и он сказал: «Да Юнна Петровна права тысячу раз, просто тебя не мешало бы...» - «сузить»! огорчилась я. Но все-таки решили «оставить как есть».

Юнна Петровна пугала меня возможными издержками одесских капустников и жванецкостью - и правильно делала. Потому что я очень одесситка, про меня в «Вечерке» староста русской зарубежной церкви как-то написал, что я «занимаюсь талмудизацией одесской жизни» и вообще «выученка энкаведиста-гэпеушника Исаака Бабеля...». Изумив меня и рассмешив. А что делать человеку с карнавальным сознанием?! Впрочем, жизнь способствовала становлению и развитию сознания катастрофического. Я сама в себе ничего не заостряла, жизнь затачивала.

Теперь вот, успокаиваясь, я полна признательности за науку жить и писать дорогим мне людям, и, наконец-то, пишу книгу про все хорошее, она, в отличие от первых книг «Жизнь тому вперед», «Сквозное жилье», «Откуда мы уходим» или «Дебют на прощанье» с тревожащими меня названиями - называется просто и спокойно: «Поговорим по-русски»! :)))

Рецензия на книгу "Дебют на прощанье", Леонид Заславский "Юг", N 4 (15006) 17 января 2002 г.

2009-09-22T04:33:10Z

Те одесситы, которые прочтут книгу «Дебют на прощанье» (она вышла в этом году в издательстве «Московский рабочий»), надеюсь, поймут также, что наш город не перестал поставлять русской литературе громкие имена. К сожалению, как и прежде, для этого необходимо из Одессы уехать.

Леонид Заславский

Про все плохое

Чаще всего большой писатель появляется из «так себе». И не сразу. Касается это даже не написанного, а самого писателя. Читает, публикует, издает сборники - добротно, но ничего особенного. А потом под обложкой, где все, вроде знакомо... КНИГА И ПИСАТЕЛЬ.

Сборник рассказов Ольги Ильницкой «Дебют на прощанье» там, где это сборник рассказов, - высокая настоящая проза. Которая не нуждается в определении «школы», классификации. Литература и все. В том смысле, в каком известный музыковед говорил - есть музыка и немузыка, насыпьте между чемодан «измов» - не прибавите ни звука.

То есть такая дрянь, как «метафизис» или «постмодернизм», к рассказам Ольги Ильницкой никогда не прилипнет. Как бы ни старались исследователи ее творчества. Тем не менее, следует уточнить область интересов писателя или, для удобства, направление мысли.

Ильницкая ничего от читателя не скрывает. «Эта книга реалистическая. К сожалению», - пишет она в предисловии. «Теперь хочется написать другую - про все хорошее. И чтобы тоже была не фантастикой».

«Не фантастика» про все плохое - дело нехитрое. Хотя достичь высот Флэннери О' Коннор или Людмилы Петрушевской непросто. Но еще сложнее вернуться из бездны в солнечный мир. А каждый рассказ Ольги Ильницкой в «Дебюте...» - непрерывная попытка таких возвращений. Каждый рассказ, а не только тот, который открывает книгу и который мы предлагаем читателям «Юга».

Те одесситы, которые прочтут книгу «Дебют на прощанье» (она вышла в этом году в издательстве «Московский рабочий»), надеюсь, поймут также, что наш город не перестал поставлять русской литературе громкие имена. К сожалению, как и прежде, для этого необходимо из Одессы уехать.

Леонид Заславский
"Юг", N 4 (15006)
17 января 2002 г.

рецензия на книгу "Жизнь тому вперед",Владимир Руткивский,"Одесские известия", N 133 (805) 30.08.95

2009-09-22T04:21:23Z

Ее дар редкостен — она умеет не только видеть, но и показать облик незримого, интуитивного. Зигзаг ее мысли дерзок, неожиданен, но, как правило, логически оправдан. Иногда она позволяет себе вольность или небрежность. — но эти небрежности удивительно к месту. Ей, как редко кому из поэтов, удается уверенно рулить в эфемерном потоке подсознания.

В.Рудкивский

Любовь и пауки Ольги Ильницкой

Так и хочется начать с того, что это повесть о том, как Золушка в одно прекрасное утро превратилась в принцессу. Но не поднимается рука, ибо до этого утра были годы осторожно-снисходительного замалчивания, разочарования в кумирах, пристального внимания людей, как в штатском, так и в белых халатах.

Все это Ольга Ильницкая, автор недавно вышедшей прекрасной книги стихов и прозы "Жизнь тому вперед", испытала на себе.

Один талантливый и сравнительно честный приспособленец как-то заметил: прежде, чем шуметь, нужно стать дубом. То есть, сначала надо было слегка зашелестеть, чтобы на тебя обратили внимание литературные командиры. Затем, под бдительным оком самой передовой в мире идеологии, нужно было удостоиться звания советского писателя, а уж потом... А потом редко кому хотелось и моглось, поскольку были истрачены лучшие годы и силы.

Поэтому "Жизнь тому вперед" - это скорее избранное, чем первая книжка поэта. Это плод почти четвертьвековой деятельности в литературе.

Но избранное тем и хорошо, что в нем не видно мук ученичества. если, конечно, автор сам не захочет его показать.

Перед нами сразу возникает зрелый поэт, со своим кругозором, мышлением, стилем — личность, не требующая снисхождения. И здесь Ольга Ильницкая очень выигрывает по сравнению с теми, чье творческое становление проходило у всех на глазах. Никто не видел превращение гадкого утенка в лебедя — лебедь явился сразу. Отдельные стихи и даже поэтические подборки не в счет — они только служили предпосылками того. что рождается интересный поэт. Это все равно, что судить о качестве возводимой стены по десятку — другому удачно уложенных кирпичей.

Нет женщин-поэтов, которые не писали бы о любви. В этом отношении Ольга Ильницкая не исключение. И все же ее поэзия намного сложней и многообразней любовных треугольников и прочих геометрических фигур. Ее скорее можно назвать поэзией отчаяния и печали, но, как ни странно, печаль эта светла, ибо она человечна. Нервный пульс, биоэнергетические токи, исходящие от нее — явственно ощущаемые, почти зримые. Читая стихи Ильницкой, порой как бы ощущаешь колебание почвы под ногами — такое иногда испытываешь под ветреной тенью дерева, пронизанного лунными лучами.

...Сиреневые змейки сквозь россыпь светляков,
оглохшие гнилушки в ловушке бурелома,
навязчивый обман привычных маяков —
повсюду зябкий свет, повсюду призрак дома...

Есть поэты одной темы. Они, как акыны в пустыне, поют только о том, что видят. А видят они одно и то же.

В этом плане Ольга Ильницкая на порядок выше. Она не чурается обычного, будничного — но стоит над ним. Она пишет о зримом и привычном — но корни его уходят к высотам неосязаемого мироздания. Ее дар редкостен — она умеет не только видеть, но и показать облик незримого, интуитивного. Зигзаг ее мысли дерзок, неожиданен, но, как правило, логически оправдан. Иногда она позволяет себе вольность или небрежность. — но эти небрежности удивительно к месту. Ей, как редко кому из поэтов, удается уверенно рулить в эфемерном потоке подсознания.

При более внимательном чтении можно увидеть и недостатки. Но их очень мало, и они незначительны. Ибо главного недостатка — равнодушия, рационализма и назидательности — в стихах Ольги Ильницкой — нет.

...Я повторяю: Бога нет.
Но, Господи, как ты любил
меня — лукавую, больную,
с жестокой, грешною душой,
погибшую в день самый первый,
но прозревавшую седьмой-

То же самое можно сказать и о фантасмогорической прозе О. Ильницкой. По сути своей, она является естественным продолжением ее поэзии. Хотя иногда кажется, что рождена она не столько насущной потребностью, сколько истинно женским любопытством, а как это у меня получится? А получается, похоже, не всегда. Слов нет, "Стол справок", "Сидели мы на крыше", "Смерть — дело житейское" - высокоталантливая публицистика, но и только. Сильная же сторона прозы Ильницкой лежит в иной плоскости. Кроме того, некоторые персонажи, которые выходят за орбиту авторского "я", невыразительны, они еще не научились жить своей жизнью. Но это дело поправимое.

И в заключении одно пожелание. Поэзия и проза О. Ильницкой адресованы взрослому читателю. Но этот контингент уже давно привык отсиживаться в ложах или на галерках. К сожалению, дудочка крысолова уже не для него. А ведь есть еще дети. Не для них ли написаны прозрачные, но весомые по содержанию "Гости"?

Ко мне приходят пауки
на ножках осторожных.
Они медлительно-легки,
и, словно птиц, кормить с руки,
я думаю, их можно.
Их можно гладить по спине,
где выткан белый крест.
Зачем они идут ко мне
из незнакомых мест?
Я с детства пауков боюсь.
Я не могу их видеть.
Но ходят в гости пауки
и яблоко едят с руки
И их нельзя обидеть.

"Милое стихотворение" - скажет взрослый читатель. Юный же этого не скажет. Он примет эти слова О. Ильницкой к действию. И, дай Бог, если на всю жизнь.

Надеюсь, автор поймет, что я хотел этим сказать.

Владимир Руткивский

(Ольга Ильницкая. Жизнь тому вперед. Одесса: ОКФА, 1995, - 256 с. ISBN 5-7707-6941-6.9)

"Одесские известия", N 133 (805)
30 августа 1995 г.

Рецензия Сергея Бирюкова на книгу "Дебют на прощанье"."Русская мысль" N 4415. Париж, 27 июня 2002

2009-09-22T04:00:13Z

Любовь и отчаяние

Ольга Ильницкая - поэтесса и прозаик. А еще она рисует. Ее рисунки тоже есть в этой книге. А еще мне говорили, что она занималась фехтованием и побеждала в серьезных чемпионатах. А на вечере Ольги в Москве я слышал ее воспоминания о М.Я. Гефтере, который не то что оказал на нее влияние, а как-то понял-почувствовал движение или даже колебание ее духа.

Уже довольно давно не могу читать никакую прозу. Понимаю, что это плохо. То есть фактически получается, что я вообще книжек не читаю, потому что книжками все-таки называются всякие повести, романы, рассказы, а не стихи и не научные же труды...

Книгу Ильницкой я открыл просто из любопытства, потому что знал стихи Ольги, интересовавшие меня по принципу непохожести на собственные, но близкие мерцанием чувства.

Затем я поймал себя на том, что перечитываю отдельные фрагменты, что меня интересует происходящее с женщинами, мужчинами и детьми, которые населяют прозу Ильницкой. И не только интересует, а удивляет. Удивляет женская отвага, небоязнь прямого письма, почти обнаженного. Поначалу вообще трудно понять, как она это делает. Из чего вообще ткется эта ткань, которая охватывает, не отпускает. Будучи наследником русской формальной школы, я прежде всего смотрю, «как сделана "Шинель"». Сама Ольга в кратком предисловии тоже написала: «Я понимаю, что сгущение жизни - мое ремесло. Убеждена: пишущий обязан знать, что он делает и как он это делает». Но, конечно, не объясняет. Надо же какую-то работу оставить и критикам. Хотя вот подсказка - о «сгущении жизни». Белинский когда-то говорил, и за ним сотни повторили, о типическом. Сгущение, по-моему, лучше.

И вообще я мог бы, конечно, объяснить с карандашом в руках, как это сделано, но странным образом не хочу этого делать. И даже понимаю - почему. Потому что эта проза (назову пока так, а потом подыщу что-нибудь получше) совершенно неожиданно захватывает область сердечного и нечленимого.

Например, рассказ «Как она была медведем» уместился в 23 строки. Но для меня он оказался целым романом. Одно только заключительное предложение стоит нескольких глав: «Она выпила столовую ложку (валерьянки. - С.Б.) и превратилась в затравленную прошлым женщину, которая так и не прижилась в настоящей жизни».

Таким образом, это не проза вообще, а преодоление отчаяния и непреодолимость отчаяния. Каждый рассказ - это новая попытка преодоления: вот-вот выход - и снова этого выхода нет. Жизнь как трагедия существования, как неизбывная боль. В книге встречаются и приметы социальной жизни (из советского прошлого, например), но они лишь встречаются, они не определяющие. Главное происходит внутри человека. То, что происходит с ним, - помещается где, в какой подкорке? Можно ли управлять этой подкоркой? Ольга Ильницкая иссследует разные варианты. В одних случаях кажется, что можно, но человек гибнет, в других - что нельзя, и человек вдруг выживает.

Маяковский в поэме «Про это» оставил одно слово непроизнесенным: «Имя этой теме...». Ну все догадались, конечно, что означает это многоточие: любовь. У Ильницкой имя теме то же. Может быть, именно в этом слове-понятии все и помещается. «Есть любовь или нет, какая - большая или маленькая» и т.д.

Вот это очень непонятное и непонятое, несмотря на Фрейда вкупе с Юнгом, чувство ли, состояние ли в книге Ильницкой мерцает, светится, горит, взрывается. Любовь и отчаяние. Такое противостояние и слияние. Этим книга пронизана, как полосой света (один из рассказов так и называется «В полосе света»). Есть и «крупная форма» - «Круизный роман» с подзаголовком «история любви и ревности», и «Место мира», с авторским обозначением жанра «короткий роман». И тот и другой, конечно, как романы абсолютно неклассичны. И это неудивительно в конце ХХ века, в котором роман претерпел столько изменений. Впрочем, большей частью в других литературах. Важно, что на сей раз свой вид романной формы предлагает русская писательница. Оба романа тесно связаны, вплоть до того, что авторство первого приписывается героине второго. Тексты близки тематически и событийно. Это вроде бы два разных исполнения одного и того же «жизненного материала». Но автор справедливо предупреждает не искать соответствий с этим самым материалом. «Когда б вы знали...»

В романе «Место мира» Старик (с одной стороны, наставник более юных своих друзей, а с другой - равный им по возможности или невозможности преодоления судьбы) говорит своей собеседнице о жизни: «Первую пережила? Напиши. И вторую пережила? Напиши».

Собеседницу зовут Левка, потому что ее знак Лев. Она пишет некое произведение, она выдумывает этих людей, но на самом деле, она ничего не выдумывает, и эти романные герои живут в ней, сталкиваются с ее миром, который здесь же записывается - параллельно-перпендикулярно. То есть иррационально, неправильно. Судьба романистки, «испытывающей» на прочность «прекрасную геометрическую фигуру» - любовный треугольник, оказывается переплетена с текстом, который она пишет о «других». «Левка сморщилась и отложила ручку. Пожаловалась Водолею, что героиня заболела. Чтобы Левка не мучилась, Водолей посоветовал смотреть не вглубь, а вдаль, не на человека - вокруг человека». Но дело в том, что Водолей - один из углов треугольника. И он уже стал действующим лицом романа. Его совет, как, впрочем, и советы всех остальных здесь, - это способ письма о пережитом. Надо только «следить за скоростями и языком». Ведь писатель постоянно выясняет - кто, что и как говорит. И читатель выбирает чью-то сторону. Но в случае с прозой Ольги Ильницкой выбор, мне кажется, невозможен. Мы не можем встать на чью-то сторону, как говорят современные политики, «однозначно». Мир этой прозы не черно-белый, а цветной, радужный, то есть цвета постоянно смещаются, затягиваются друг другом, их не рассечь. А если попытаешься рассоединить, то попросту разрушишь этот мир. Писательница (или ее героиня) где-то говорит, что ее интересует разлом. Но если это так, то в разломе ее, похоже, интересуют цветные кристаллы, которые не так видны на гладкой поверхности. Ее и нас, тех, кто погружается в этот разлом прозы, захватывает мир в своей обнаженности, в неустойчивом равновесии. Мы сами - эти кристаллики, в нас постоянно происходит разлом.

Между прочим, я пишу эти заметки, параллельно читая книгу. Вот, когда предыдущую фразу дописал, принялся читать следующее произведение неопределенного жанра «Вспомнить себя, или Прощай эпистолярный жанр!». И там вскоре наткнулся:

«Я всегда, с детства, любила калейдоскоп. Он тревожил меня. Это единственная игрушка, до сих пор вызывающая у меня радость... Два я разобрала сама, один разломал сын. И всякий раз я испытывала странное чувство: как будто не разломали, а починили, вернули к целому...

Это страшное чувство.

Узналось - когда разламывается любовь, в разломе видится и знается путь к другому целому... Через разлом только и возможный.

Может быть, на свете горя нет? А есть непонимание?»

Ольга Ильницкая безусловно обладает даром «сгущения жизни». Вероятно, это дар поэтический. Ее проза - это преображенная поэзия. Такие преображения необходимы, ибо подключаются иные энергии.

Я начал эти заметки с признания, что вообще не читаю прозу. Но сейчас вспомнил, что это не так или не совсем так. Оказывается, читаю и прочел довольно много! Просто, видимо, настолько не задело, не совпало и т. д., как бы даже и не читал. Это абсолютно не в укор прозаикам. Не могут же они всех потенциальных читателей принять в расчет!

Ольга Ильницкая, может быть, тоже разбирала калейдоскоп из собственного интереса.

Но странным образом эти стеклышки брызнули вблизи от моего взгляда, и, пока они летели, в них успело преломиться множество лучей, и я успел прочесть в этой вольной игре то, о чем попытался здесь рассказать.

Сергей Бирюков
Халле (Германия)
"Русская мысль", N 4415.
Париж, 27 июня 2002 г.

("Русская мысль" в Интернете)

Анна, Аня, Анечка (экстремальная эссеистика)

2009-09-21T17:44:57Z

Кавказская версия
(Литературная разработка) .

Вот так политика перетекает в литературу, без перехода:

«В подземном переходе… играла музыка… - «таким невыразимым горем». Пахло прелой листвой. Пахло мятой. Вдоль стены дома - выплюнутая жевательная резинка, смятый пакет. Быстрые шаги.

- Я ничего не вижу. Очень много серебра. Мелочь звякнула в кармане. В кармане чужом, непригодном для употребления. Все не так, не о том. Как в домино, какую версию ни перевернешь, все «пусто-пусто». Пятнадцатая доминошка «пусто-пусто»!

А от Белорусского вокзала тянуло лесом, так в октябрьском лесу пахнет, словно холод набухает в иссохшем вереске. В напружившихся холодом сосновых иголках. Я не вижу этого, я ощущаю.

Если войти в серебряный лифт на Лесной и прислониться лбом к пулевому отверстию, то двери захлопнутся, и лифт медленно поползет вверх, а я медленно съеду по раненой стенке вниз. И пятки мои упрутся в двери лифта. Потом лифт медленно опустится вниз, двери распахнутся... Зачем я вошла в этот лифт? Зачем я вчувствовалась в тебя? Для чего все это?

Как вы думаете, можно ли отсюда позвонить туда? Я звоню уже три часа двадцать семь минут. И мне отвечают: «В зоне недосягаемости, в зоне недосягаемости, в зоне недосягаемости». Я иду в эту зону. Уже вошла:

Голос сказал: «В эту яму не опускаются дважды. Это не то место, куда приходят за ответом».

- Что же мне делать?

Её не сохранить. Кого? Не кого, «кого уже не…» - что. Газету.

Сколько человек на форуме «Новой Газеты»? В активе – шестьдесят. По регистрации – уточнить…

Итак, у нас есть шестьдесят в активе, у нас есть 3 часа 27 минут. И дата убийства – 7 октября. Если сложить, какая будет общая сумма? С этой цифры мы и начнем. В сумме будет восемьдесят пять. На восемьдесят пятый день мы узнаем правду? Нет, еще есть нестабильная цифра юзеров, уточняемых по списку… 891. А читателей? Даже не надо уточнять. Все равно более, чем сосчитаю.

…Это резервное время.

Какая шизоидная арифметика! - О какой правде может идти речь?

Правда - в том, что в лифте на высоте моего лба, метр шестьдесят, дырка от пули. Эта дырка от пули – навечно у меня там, где третий глаз. Не смотрите на меня внимательно. Это небезопасно. Потому что я вижу каждого, кто хочет знать. Всякий входящий в правду становится предателем.

Вот теперь все правильно.

Через каждые 85 дней я буду получать ответный звонок. Из зоны, которая вне досягаемости.

А если сжать время? Сжимаю: «Больше всего на свете она любила его, высокого, худощавого, с голосом резким, как у птицы, живущей высоко в горах. С ней уже случилось. Все, все произошло. И она не знала, не знала, как с этим справиться. И не знала, что ей за это будет».

Он говорил:

- Понимаешь, тебе нельзя возвращаться, время твое кончилось, нет больше времени.

А она в ответ:

- Нужно успеть сказать.

- Не надо, - сказал он. – Ничего говорить больше не надо. Этой страны нет, и больше не будет. Потому что ртуть и золото несоединимы.

Нет никаких сомнений: Кавказ – ртуть. Посмотри: Он раздроблен, он раскатился по всему миру. Его хребет прогнулся, диски сместились. И больше не держат ртутное озеро гнева и безнадежности.

Ты права, что не любишь золото. Иначе бы ты увидела, что происходит, когда твое золотое перо лежит на моей ладони, мгновенно чернеет и распадается окончательно.

Мы несоединимы. Когда мы раскатимся по России, все золото твоей страны почернеет и распадется под натиском бисерной ртути.

Я говорил тебе, не надо мерить температуру, точности нет на этом свете, а про тот интересно, но плохая примета. Ты уронишь и разобьешь градусник!

И ты разбила его. Теперь дождь идет, ядовитый дождь.

Хорошо, я сбрил бороду. Ты хотела – я сбрил бороду. На кого я теперь похож?

- На птицу, на живущую высоко в горах птицу.

- Не покидай меня, - сказала птица.

- Я не могу, - ответила женщина. – Я не могу тебя не покинуть. У меня осталось дело… есть дела.

- Да плевать мне на твои дела. Я все решил, но могу не успеть. Я просто могу не успеть.

… - Вот видишь, - сказал мужчина, похожий на птицу, своей спутнице. – Я прилетел в Москву слишком поздно. Все уже произошло. Недаром моросит этот дождь. Недаром Лесная улица кроваво расцвела. Он обманул меня! Это должен был сделать я. Опять подстава. Опять чужие. Я предупреждал, что военные не сумеют. Все произошло странно. В этом есть неправильность. Правильнее, если бы это сделали мы. Я ведь согласился взять на себя.

Не поверила, не поверила мне она.

- Спутница тихо ответила:

- Убивать надо с любовью, а не расчетом. Неправильно убили. Ты бы сделал это правильно».

Он бы это сделал правильно. Но он – не успел.

…Кавказская версия убийства Анны отпадает. Я могу сказать совершенно точно, что Анну Политковскую убили не кавказцы.

24 октября 2006г.

Хроника нетекущих событий (Литературная версия)

...Эти иголки сыплются за шиворот. Я не знаю, что это за иголки. Мне кажется, это маленькие иголки от патефона. Руки в карманы поглубже, воротник поднять. Я поняла: это просто подмораживает, это ледяные иголки дождя. Поздний ноябрь.

В Москве не так, в Москве в это время не так. А что мне до Москвы? Я в пространстве, где нет ничего: ни мостовых, ни заборов, ни стен домов, … Здесь нет ничего. Здесь даже сна нет. Я иду там, где мне не надо бы ходить. А я иду и слушаю музыку. Я вся переполнена музыкой. Это «Танец с саблями». Несостыковка.

Абсолютная тишина пространства, в котором я просто штрих. Просто штрих, в котором звучит музыка. И это Хачатурян. Значит, будет драка. Опять будет бой.
…Я и сегодня мыла ботинки. Они были в рыжей глине. А потом я мыла руки. Шарик - паста растеклась. Я не дописала этот материал. Я не уверена, как его дописывать. Мне кажется – допишу, и они погибнут. У меня такое ощущение, что не имею права дописывать. Хочу домой. Не хочу больше мыть ботинки. Но меня не отпускает. Меня не отпускают. Прозвучало, что время кончилось. Время вышло, а я осталась. Осталась для… где? Время вышло куда?

…В самолете можно отдохнуть. Можно расслабиться. Было. Я теперь не могу летать в самолете, расслабляясь. А где могу вообще расслабиться? Больше не могу расслабиться нигде. Я – пружина сжатая, на предохранителе. Снимешь предохранитель – разжалась, взрыв.

…Сегодня собака положила лапу мне на колено. Собака может, Ван Гогу – можно. Листаю блокнот, мне некому позвонить. Так много имен… мне некому позвонить. Хочется ослабить пружину.

…Помещение темное, нет – затемненное. Вот в чем дело. Окна завешены. Ставней нет. Бумага. Светозащитная. Мне сняли повязку с глаз. Трудно привыкать смотреть после того, как не смотрела. Когда не смотришь – смотришь в себя. Становишься как мембрана. Вот поворот, споткнулась. Вот лестница – вниз. Значит, это подвал, полуподвал. В цоколе? Забыла посчитать шаги. Зачем в подвале светозащита? Значит, это город. Значит - стреляли.
Меня привезли в город. Значит, не боевики...
Запахи. Говорящие запахи. Солидол? Не знаю, может, машинное масло. Бензин. Туалетная вода «Жилетт, лучше для мужчины нет».
…Оружие может так пахнуть. Ну, конечно, оружие. У всех много оружия. Никаких опознавательных знаков.
Форма… обычная, общевойсковая. А знаков никаких. Возраст. Возраст – к 30-ти. Я еще не понимаю, где я, кто они, чего хотят. Все посмотрели, ничего не отобрали. Просят уезжать побыстрее. Значит, отпускают. Я не буду думать о том, как мне уезжать. Сами сделают как надо.
Закутали в плащ-палатку. Из термоса кофе. Заботятся. С чего вдруг? Надо, чтоб я доехала. Надо, чтоб я написала. Я напишу. Конечно же, напишу. Об этом нельзя. Со всех точек зрения, об этом – нельзя. Понять, как сделать, чтоб стало можно. Все время вспоминаю Ван Гога. Хочу к нему. Уткнуться, подумать. Соскучилась. Завтра буду дома. Буду? Завтра?

…Ну вот, обошлось. Материал сдала. Опять улетать. Давно не была в Европе. Хочу в Прагу. Не светит.
…Я не люблю армию. Потому что я хочу быть в армии. Не понимаю почему. А! Сама хочу стрелять. Но я же стреляла. Не получалось. У меня не может получиться. Я ни в кого стреляла. В «молоко». Я вижу картинку: бутылка с молоком, с соской, и стреляю в эту бутылку. Это невозможно. Стреляют в людей. Когда бутылка вдребезги – белое молоко во все стороны. А в человека?! Больше не могу видеть это, что летит во все стороны – от человека. Я не могу видеть, ничего такого больше не могу видеть.
...Какие черные брызги. Взрывающаяся ночь. Хожу, хожу по комнате, мешаю спать Ван Гогу. Не любит он, когда я приезжаю и хожу по комнате. Ждал, но уходит от меня. Воет все чаще… Плачет.

...Надо сосредоточиться. Вот этот грузный, подполковник. Что он мне говорил? Мат-перемат. Что же он мне говорил? Была б его воля… Ну, была б моя воля. С ним еще разбираться нужно. Он хотел – со мной. Я еще понимаю, тут он причем. Но вот при ком он, при ком?

Нет, ничего не получится.

...Я туда даже подойти не смогу. А если спросить Вениамина? Интересно, кто такой Хведюк? Там были какие-то кассовые аппараты. Вообще, какая-то галантерея? Склад. Да, вот их там и держали. Их там и держали, после этого там был погром, оттуда их забрали и увезли, увезли неизвестно куда, пять человек. Их было 5 человек.
Это – разведка федералов. Один ранен был. Потому что остались бинты, никакие не бинты, тряпки остались, да. Ведь это было в том подвале, где я уже бывала. Это было за Грозным? Это было севернее...

Зуммер телефона. Обрыв связи. Возвращение в себя:
Я никогда не была в Грозном. Я никогда не была в Чечне. Я не знаю, что находится севернее Грозного. Я не знаю, где находится подвал, который увидела. Я знаю, что в этом подвале Анна писала в перекидном блокноте что-то о каком-то подполковнике и думала о каком-то Вениамине, и о Хведюке каком-то думала.
Возможно, все было совершенно не так, как записано, когда я входила в ее образ. Но!
Четко возникло ощущение, что эти люди в общевойсковой форме, без знаков различия, запугивали Анну. И были заинтересованы в том, чтобы она вернулась в Москву.

Я не знаю, в какое время это происходило. Осень, поздняя? Я даже не знаю, в каком году это происходило. А, это было недавно. Я знаю, что в последней картинке шел дождь, была глина на обуви, было возвращение домой и долгие бессонницы. Плакала собака. Была нерешительность: публиковать, не публиковать материал. Была поездка за границу, хотелось в Прагу, оказалась не в Европе.

Там, где оказалась, было трудно, много выступала, вернулась в Москву в состоянии приподнятом, обнадеженная, уверенная и опять оказалась на Кавказе. Острое чувство одиночества, покинутости. Где-то недалеко от Грозного, в том самом небольшом городке, с подвалом. Подвалом, в котором содержались пятеро, и в подвале Анне было очень не по себе.

...История, в которой произошло что-то, испугавшее Анну Политковскую. Там, в подвале, звучала русская речь, были люди в военной форме, без знаков отличия, в возрасте около 30, все вооружены (группа до 45 человек) – кто они?

Я могу сказать совершенно точно: они не имеют отношения к убийству Анны. Надо ли играть в эту игру дальше? Эта игра называется "литературная рулетка".
...Но я не знаю, как выходят из такой игры, если в неё решились сыграть...
7 Ноябрь 2006.

Дважды в одну реку

2009-09-20T16:03:22Z

Мама сказала:

- Первое, что ты сделала, научившись ходить… ушла из дома.

…Я помню это. Раннее утро. Уже жарко. Веранда, увитая диким виноградом, - маленькие фиолетовые ягоды. Невкусные. На рассвете в лозе запуталась беременная летучая мышь. Ушастенькая, пузатенькая, кожаная.

Папа мышь выпутал, показал маме и мне – и выпустил. Удивленно сказал:

- Не кусалась. Почти не трепыхалась. Ждала, пока отпущу.

Я запомнила, и этой формулировкой руководствуюсь в жизни – не кусаюсь и не трепыхаюсь, жду, когда жизнь отпустит, как папа летучую мышь.

Еще запомнила, что всегда есть тот, кто распутает и отпустит, если попадешься.

Так вот, в то утро, когда мышь улетела, на мне были голубые рейтузы до колен. В них я и сошла с крыльца веранды после завтрака. Прошла вдоль кирпичей, треугольниками торчащих по краям дорожки. Мама их побелила, превратив в кружевной подзор тропинки. Вот по этой красоте с еще не порыжевшей июльской травой вышла за калитку и встретила собаку. Она глянула исподлобья белыми глазами. Я опять удивилась, второй раз за утро, что у собаки глаза белые, и пошла за ней.

Сначала дорога была свободной и большой, очень яркой – вокруг небо, голубое и надетое на это все вокруг: будто я под столом стою, огромным, накрытым голубой скатертью, и она свисает до пола. Потом стало узко – зеленые края появились, и уже я не под столом, а по коридору иду за собакой, и стены коридора ветер перебирает, как листья. А собака оглядывается на меня. И я оглядываюсь. А собака за мной, оказывается. Смотрю вперед – а она впереди. Оглядываюсь – уже сзади. Так и ходим по коридору. А потом голубое исчезло, зеленое сомкнулось, круг разомкнулся. И все сгустилось.

Холодно стало. Собака села столбиком. А я на нее оперлась. Так мы поотдыхали. И не пошли больше по прямой, хотя было можно, а свернули, вошли в стену и оказались над обрывом. Я заглянула. В глубине, бормотало, всхлипывало, и туда прыгали кузнечики с голубыми и розовыми подкрылышками. Я тоже прыгнула, зажав в кулаке щекочущегося головоногого зверька. Он не был похож на летучую мышь. Он был летучей лошадью, летающим коньком. Вслед за нами прыгнула собака.

И вот мы лежим на берегу реки. Нам не перейти через нее. Даже по сваленному мостиком – стволу сухой акации. И потому мы лежим и слушаем. Собака даже глаза прикрыла. А уши торчком. Но я успела увидеть, глаза у собаки не белые, а голубые. Кузнечик во мне вспотел, и я кулак разжала. Но собака, глаз не открыв, слизнула его быстрым лиловым языком, похожим на тучу. А туча висела над нами, и показалось, что собака и небо лизнула, приласкав, словно конька только что.

И тотчас с неба просыпались кузнечики. Они летели, распушив крылья голубым и розовым дождем, сухим и стрекочущим. Но очень быстро звук смыло водой небесной, соединившейся с водой под мостиком-акацией. Закипела речка, вспенилась. Мы с собакой под куст шиповника спрятались, а речка добралась до нас, и стали они лизать друг друга. Собака – речку, а вода – собаку. И меня. Я тоже… лизнула. Думала ¬– она исчезнет, как кузнечик в собаке. Потом рейтузы стали мокрыми, я отжимала их, и резинка на животе лопнула. Сняла их, стала свободна – руками можно было речку отпихивать. Так мы боролись, а потом собака ушла. А я за ней, конечно. Мы вместе ходили, она меня поджидала.

Когда я устала и замерзла, меня нашел солдат Николай. Он прогнал собаку, а меня отнес к папе. Папа спросил, почему я голая и пахну псиной. Солдат Николай ответил, что меня грела собака, когда мы лежали под крыльцом артиллерийской школы.

- А почему они лежали там? - удивился отец
- Там сухо, - объяснил солдат.
- Где твои рейтузы? – спросил папа.
- Я ненавижу их.
- Ясно, - сказал папа.

Спустя сорок лет, в российском городке Вохме, далеком от бессарабского Березино, где происходили события, я встретила ту собаку с белыми глазами. То есть, голубыми. Я шла в голубых джинсах и с рюкзаком, а собака шла впереди. Она оглянулась, подождала, пока я догоню, и мы пошли. Прямо. А потом свернули в зеленое, оказались в лесу, у края обрыва. Прыгнули вниз к реке. И я поймала кузнечика, показала собаке. Она слизнула его лиловым языком. А я долго смотрела на реку Вочу и вспомнила, как называлась та, первая в моей жизни речка: Бахмутка. Я сказала собаке:

- Спасибо!

Собака поднялась, посмотрела исподлобья и ушла…

Тут-то и прилетела кожаная мышь. Она кружила надо мной, как зонт, защищала от лиловой тучи. И когда кузнечики застрекотали, хлынул ливень. А мышь сказала негромко:

- Это была не та собака.